11. А между тем все время он хотел считаться в числе моих друзей и, если кто представлял себе его менее близким мне другом, чем другого, он заявлял, что он возмущен, что его оскорбляют. Да что об этом распространяться? Тем, кто его посещали во время его нездоровья, можно было видеть мой бюст над его ложем, и он ревновал в этом почете мне, и утверждал, что не то удивительно, если он имеет таковой, но то, если не имеет его всякий, кто воспользовался моими трудами для своего развития. Возможно ли, чтобы он поступал так при таком убеждении, о каком сказано выше? Итак, воображая, что вооружит против меня каждого из слушателей и вызовет против меня общую войну, не уличается ли он на самом деле в клевете? Затем, дабы кто нибудь не спросил его: «А тебе откуда удалось узнать это?» он говорит, что я сам говорил перед ним. С какой стати? Какая пытка к тому вынуждала мена? Какие удары? Какое железо? Какой огонь? Или, если не это, какое опьянение? Да и какая мне выгода в том, чтобы он это знал, если от того, что он услышал, ему предстояло сделаться еще более дерзким? Я знал его натуру, готовую на гнев, безудержную, неспособную ничего решительно уважить, в случае, если ее заденут. Так стал ли бы я, ни с того ни с сего, обрекать себя гибели? Он так мудр, что не замечает, как сам себя ловит на каждом из двух пунктов: слышал ли, или даже не слышал. Именно: или он клеветал, показывая то, чего не было, или он оскорблял доверие, основанное на дружбе, если то, что, услыхав, не должно было выдавать, он выдал, как только услышал [7].
{7 Отметить сопоставление форм перфекта в последнем случае и причастия аориста выше.}
12. «Менедема, говорит он, ты избавил от посольства, а меня нет, хотя у того и другого было одно прибежище — недуг в сочленениях». Но где же помощь моя Менедему? Ни в курии не сказал я ничего подобного: «Господа, Менедему нельзя пошевелиться. Как же он отправится в посольство?» Да и около военачальника я сидел молча, на таком расстоянии, что невозможно взводить на меня клевету на счет плеча; и помимо этих случаев мною не было ничего предпринято в этом направленна. Сверх того, клянусь Гелиосом и всеми богами, что я и не слыхал чего-нибудь от Менедема на счет помощи ему в этом случае, и не вступал с ним в сделку, и что Менедем ни в чем подобном мне не признателен.
13. «Меня, говорит он, спрашивал ты, в состоянии ли он». Значит, одного, а другого никого, и никто другой не может выступить и заявить, что ему задавался такой вопрос? Впрочем, если бы и все были свидетелями таких слов, и при таком условии, это не устраивало бы Менедему оставления дома. Ведь тем, кто были спрошены, можно было, если они желали, даже ответить, что человек этот вполне в состоянии отправиться. Но на самом деле, они не слыхали, а ты один, в сторонке [8], и видно, шепотом. Какое же отсюда могло последовать увольнение для Менедема?
{8 προς τώ τοίχο. срав. ер. 944. Т. 1, стр. δ Ιδ.}
14. Ведь если бы и о тебе я задавал такой вопрос другому, при наличности и у тебя того же недуга, я бы поступал бы вполне резонно. Ведь твое состояние не подвергалось испытанию, но было общепризнанным, и послом тебя сделал пир, при чем у тебя были ценители, и одни называли тебя патриотом, другие решительным, третьи справедливым к своей родине, четвертые трудолюбивым, говорилось и то, как много и как хорошо скажешь ты и что очаруешь императора.
15. И ты, внимая этим речам, казалось, не прочь был от путешествия, очевидно, находя возможным не опасаться за свое здоровье и уверенный в способности своей нести службу, так что последовавшие твои речи о недуге казались просто приликой, а не правдой и скорее словами человека кобенящегося, чем желающего остаться. Ведь почему же, подошедши во мне и взявши меня за руку, ты не говорил мне на ухо: «Дражайший, признаюсь, что то, что я сказал и на что согласился за угощением, большая глупость. Я обещал то, чего выдержать был бы не в состоянии, суля то, что выше моих сил. Так прошу тебя всячески помочь мне освободиться от плодов моей опрометчивости». Вот что надо было бы тебе говорить, вот о чем просить, вот в чем призвать на выручку.
16. Однако помощь была бы нелегка и навлекла бы нам вражду прочих. Или ты из-за Менедема, по ложному обвинению, так поступал, а они не стали бы поступать так же из-за тебя, если ты воспользовался очевидной благосклонностью? — Но он, отвергнув этот тоже неправый, но более приличный прием, с моей стороны не подвергшись никакой неприятности, ни большой, ни малой, выступил на меня, ополчился, обрушился, не пожалел никаких дерзостей, одни наговорив, о других, еще более ужасных, чем сказанные, заявив, что еще не хочет высказать их.