17. После этого, о ты, беспутный, в отношении к одному и тому же лицу у тебя и война, и любовь, и ненависть, и попечение? В том, что ты говорил, ты поступал как недруг, а в том, что не говорил, проявлял бережность? Α следовало бы, между тем, или все умалчивать, или ничего, и проявлять или уважение вообще, или никакого уважения. В действительности, тем, что ты высказал, ты признал, что больше тебе сказать нечего.
18. Да и что мог бы ты сказать более важного, чем твои нескончаемые речи? О каком таком необычайном проступке? Кто дал свободу своему языку против земли и моря? Какой софист? Какой ритор? Какой поэт? А он, один насказав столько поношений, не воздержавшись ни от какого и насладившись подобными утехами, за что бы еще другое мог быть признан еще более низким? Таким образом он ничего не пропустил в том, о чем заявил, что того не скажет, но думал смутить, утверждая, будто имел что то сказать, но не имел ничего.
19. Итак, когда слушатели не верили относительно того, что произошло,что он дошел до такой дерзости, он снова произвел то же выступление и снова, по-прежнему, в том же винил, тем же угрожал, то же твердил среди пришельцев, среди граждан, среди моих самых близких друзей. Затем, уставь оскорблять, обратился ко мне при проходе моем с приветствием, превзошедши бесстыдство всякой собаки. Я же, при своем характере, — ты, конечно, хорошо знаешь, Никокл, мой нрав и как я приучил себя сносить подобные выходки, — что стал бы я делать, как не то, что делал?—отвечал на обращение.
20. И вот, как будто бы эти немногие слова приветствия заглаживали все те речи, увлекая за собою своего краснеющего свояка, он, вошедши туда, где я занимаюсь с юношами, сидел, не опуская глаз долу, не почесывая в голове, как свойственно людям, чувствующим свою вину. Между тем, я думал, он сознается в том, что обидел меня, что станет превозносить прощение и, держась за эти колени, просить извинить так же, как если бы он действовал в припадке помешательства. Но он, явившись будто для наказания и будто я умаливал его в сознании его правоты, являл гневную мину и, пробормотав что то, удалился.
21. Затем встречным он жаловался, что Менедем предночтен ему и тому подобное, утверждая, что Менедем хвалит своих учителей. Это с его стороны подобающее и справедливое отношение, так как, и ухаживая за своими родителями, он был бы честным человеком и благочестивым в отношении своей породы. Мне не приходилось, конечно, возненавидеть человека за ту добродетель, коей и тебе следовало бы подражать.
22. На самом деле, он и по смерти почитает их и, что считает подобающим сказать в их память, то всегда разглашаете и твердить, ты, напротив, своего отца позоришь при жизни, с величайшим удовольствием готов бы был и прибить его, пеняя на тот закон, который этого не дозволяете. Я же всякого справедливого больше склонен хвалить, чем всякого несправедливого, но отнюдь не мог проявить больше пристрастия к чужим ученикам, чем в своим по этому самому, как и любой другой благоразумный человек, и, в данном случае, не желал, чтобы тот оставался, а ты ехал, потому только, что тот ученик такого то, а ты мой. Но как это вышло, я рассказал.
23. Если же Менедем раньше не был другом, но теперь, что же удивительного? Часто так бываете в людских отношениях. Назовешь ли эллина или варвара, один и тот же бываете и таким, и эдаким, сейчас одним, после другим, не раз тем и другим в один и тот же день. Но мы знаем о посольствах от эллинов к персидскому царю и о договорах афинян с Филиппом, куда входил и союз. И раньше этого мы видим у Гомера, как лучший боец троянцев и таковой же эллинов, «пока гневался Ахилл», вступают в смертный поединок, но расстаются обменявшись подарками, означавшими дружбу.
24. Да что говорить о древних событиях? Сейчас молитвы за римлян у персов, молитвы в земле римлян за их державу. А между тем, кто не знает о их частых вторжениях в нашу страну, при каждом из коих подвергались грабежу города, и о походе в отместку за них, который так ослабил их государство, что, если бы не воспротивился некий завистливый демон [9], оно стало бы частью римской державы [10]?
{9 Дело идет, очевидно, о персидском походе императора Юилана и его роковой для него развязке, см. речи, посвященные Юлиану.}
{10 См. начало Эпитафия, т. I, стр. 308.}
25. Так я Менедема, возжелавшего дружбы, было бы несправедливо оттолкнуть, даже если бы он раньше чем-нибудь провинился. Ведь он мог бы перечислить многих, достигших примирения. Я не знаю, действительно, кто бы отпустил их вины большему числу людей. Пусть же мне никто не говорит о времени, предшествовавшем дружбе, но о том. не произошло ли в период её чего-либо свойственного неприязни. А не будучи в состоянии этого доказать, не завидуй приобретшему друга и не требуй, чтобы тот, кто наслаждается моими беседами, находя в них пользу для себя, был в убытке сравнительно с теми, кому они за наказание, и тот, кто гоняется за мной, сравнительно с теми, кто меня избегают, и тот, кто чтит меня, сравнительно с теми, кто меня оскорбляют, и не думай, чтобы принадлежность твоя к моим ученикам более говорила против меня, который ничем не обижает, чем против тебя, который допустил такие поступки.