{14 τόκος срв. orat. XXXIV S 27, orat. ХLVIII § 14, vol. III ρ?. 204, pg. 435, 3.}
27. Таким образом приятное имеет для нас конец неприятный, а то, что кажется неприятным, оканчивается удовольствием, и таким удовольствием, какое одно по истине подобает мужу, которое можно назвать достойным. Что, в самом деле, можно бы назвать более достойным, как не то, если по всему городу ходить молва о речах, сказанных, как следует? Так и я с вами с удовольствием проводили бы время, я получив угождение, вы, оказав мне его, как теперь мы недовольны друг другом, вы мною, которого вы обижаете, я вами, которые несправедливы ко мне.
28. Итак станьте великими, сильными, славными и устыдитесь сверстников ваших в других городах, и тех, которые теперь зовут вас зайцами, заставьте называть вас другим, более почетным наименованием. И может быть, кто-нибудь, когда придет случай отправлять посольство, явится к вам, оставляя старших, как нуждающихся в не-котором отдыхе, и предлагая идти некоторым из вас, как людям способным принести столько же пользы своим умом. как и те. Это больше всяких площадей и галерей украсило бы город, это доставить вам утехи больше, чем все атлеты, все охотники, все возницы. Это прогонит из моей души мои частые припадки уныния. Это одно может быть для меня снадобьем в настоящих обстоятельствах.
К Евмолпию (orat. XL)
1. Утверждаю и не стал бы отрицать, Евмолпий, что я друг тебе и уже долгое время, но заявляю, что и предстоящее сейчас порицание неправых поступков является по истине делом человека любящего. Ведь похвала, если она несправедлива, способствует порче, а тот, кто винит, за что следует, тот вразумляет и отводить от подобных же промахов. Следовательно, не это последнее — проявление ненависти, по то, — похвала неправым делам и молчание, упускающее из виду расследование проступков. Поэтому, если я когда-либо тебя облагодетельствовал, а это признано было тобою неоднократно, то естественно и теперь считать мой поступок таковым.
2. Итак найдутся люди, которые разразятся против моей речи градом слов и возьмутся убеждать тебя, что я тебя изобидел и что тебе справедливо следует привлечь меня к ответственности. Но ты не делай и этой еще ошибки и не поддавайся обману, но считай, что наши с тобой общие враги,желают поссорить нас и водворить между нами неприязнь взамен дружбы. Но ты и в другое время никогда не встречал несправедливости с моей стороны, и это слово считай делом благожелания.
3. Ведь ни Диомед, ни если кто-либо другой корил Агамемнона за мысли его о бегстве, не был недругом тому, кто сказал такую речь в собрании ахейцев, ни Одиссей Ахиллу из за отца Пелея, как не подобающе упорному в ссоре [1]. Но мы слышим, что была самая искренняя дружба у этого Ахилла с Патроклом. И мне кажется, Патрокл оказался бы ничем не хуже в отношении к Ахиллу, в случае, если бы он пал раньше его, но принял бы то же решение о мщении и своей душе.
{1 IL IX 16—78 cf. 1Г 344 sq. II. IX 252 sq. }
4. Итак этот Патрокл сочиняет [2] будто у друга, вместо его настоящих, родителями были скалы и море, не с целью навязать ему худую славу и не для того, чтобы умалить его прежнее высокое достоинство среди греков, но дабы, устыдясь сравнения со скалами и морем, он стал несколько умереннее и помог несчастным. И действительно, он его сделал уступчивее. Если он и не поднялся сам, и не облекся в доспехи, и не вступил в бой, однако, и сидя на месте, он помог упрекнувшему его другу, передав ему войско и своим вооружением внушив противникам ложную мысль, будто он сам предводительствует.
{2 II. XVI 34.}
5. Какой же из твоих поступков я порицаю? Ты повредил моей кафедре и увеличил тот вред, какой связан с нынешними обстоятельствами, и греческий язык, который и так в загоне [3], ты вогнал в пущее бесчестие, и достиг того, чтобы мне работать при небольшом числе учеников, чуть не провозгласив громким голосом: «Отцы, достигшие крайнего безумия, избегайте этих скал, около коих губите свое потомство, но посылайте своих родных чад в плодоносный Рим, где можно собрать плоды, ведущие к благоденствию».
{3 Срв. т. I, стр. LХVIII. }
6. Как же это произошло? Александр, который боролся с властью Платона, — вы все знаете, о чем я говорю —, наняв судно, забраковав мои занятия, дав много денег сыновьям, — у него есть они, так как он не останавливается ни перед каким доходом, — воодушевившись великими надеждами и затратив множество и денег, и времени, сначала, слыша, не верил относительно их невежества, а после вынужден был поверить, когда одни, зная себя, остались там, а тот, который вернулся, был так изобличен, что люди, враждебно настроенные в Александру, радовались больше, чем если бы они открыли клады, а друзья плакали вместе с ним о погибели столь блестящих надежд его. Так, не зная ничего из того, что следовало бы знать, ритор расхаживал, не говоря худого слова, не будучи ничем лучше раба —, ведь даже не было в нем разницы с призраком [4]— и не говоря ничего и не внимая говорящему, столь далекий от свободного распоряжения своими устами, что даже кивнуть стоило ему труда.