{12 Срв. т. I, стр. 209.}
43. Об этом и о многом другом я напомнил бы, если бы ты не совершил уже более доблестного поступка, чем они. Теперь же ты освободил меня от собирания древних примеров, уже быв сам в числе таковых, к чему сейчас приступаешь. Разве пе этот самый человек людей, заостривших на него мечи и составивших на него заговор, где и когда надо искоренить общее благополучие, уличив их, высказал им порицание, но жизни пе лишил их, чем и поразил вселенную больше, чем своими трофеями? Тогдашнему милосердию было правилом сносить проступки подданных. Сохрани же мне это правило нетронутым и к тому, что принесло тебе похвалы, прибавь новые к ним поводы. 44. Ведь ты заключишь мир с городом не целиком негодным и известным своей отчаянностью, дерзостью, наглостью в самыми скверными свойствами, но, если позволяешь сказать, впервые в этом обвиненным. Поэтому я и дал себя уговорить ходатайствовать за него, полагая, что прежняя его деятельность послужить извинением за последний поступок, так как и из людей самого бессовестного и считающего злобу полезнее снисходительности надо ненавидеть и губить ради всей жизни, а тому, кто вообще умерен, но впал в провинность, всякий естественно склонен сочувствовать и помогать.
45. Этот город, оставляя в стороне более древние времена, узнавая о твоих битвах и победах на Рейне, отделанности твоих речей и прочих достоинствах, публично богам не молился, чтобы страна стала твоею, — этого и нельзя было, — но каждый про себя или группами из тех, кто того желал, не переставали молить Зевса прекратить то, что губило государство, и даровать державу тому, от кого ждали спасения. 46. Когда же из Киликии приходила то та, то другая молва, они бледнели при той, которая поминала о здоровье, иная же была праздником, при чем они исподтишка кивали друг другу в знак удовольствия. 47. Не так люди в трудном плавании возжелают коснуться суши, как они вкусить твоих снадобий, не так старик — отец жаждет увидать целое поколение сыновей, пробывшее на чужбине, как этот своенравный город узреть твою главу, не так томящиеся в рабстве ждут, чтобы пришла к ним помощь Геракла, как мы, чтобы царская власть, прежде малая размерами, распространилась на все государство.
48. А когда прежнее владычество прекратилось, твое же возросла и пора давала возможность проявить свое мнение, боги услышали клич, какого раньше не бывало, при чем мужи наполнили не только театр, но и склоны горы, а женщины, по своему обычаю, каждая присоединяла свое славословие из дому. 49. Под влиянием того, что здесь происходило, даже если кто бредил еще о каком-нибудь перевороте, отказался от своей надежды и на берегу Оронта давал клятву чтить твою власть, и войско, и течение реки, сказал бы поэт, двигалось в веселье.
50. Из сказанного одно всеми признано, относительно другого поверь мне. Одному человеку предстояло в Эфесе поплатиться за преданность в тебе и здесь кое-кто был в подозрении и опасался ареста. Были и здесь оповестители твоих природных качеств, сообщавшие новости, в какие были посвящены, и много находили последователей, чаруемых любовью к тебе.
51. Хочешь, позову в свидетели тому лицо, которое давно почтено тобою домом, потом письмами, наконец, теперь властью? [15] Или и мне, и свидетелю вредит то, что мы оба граждане (Антиохии)? Не малочисленны, государь, мы и родственники, но все же пусть никогда не преклоняемся мы ни пред отечеством, ни перед родом, чтобы ставить их выше истины и тебя.
{15 Здесь разумеется Цельз, срв. ер. 62S (Sievers, 90;.}
52. Да что тратить время на то, чему есть самый верный свидетель, которого одного из всех ты не мог бы отринуть? О ком же это я говорю? О тебе самом. Ведь и раньше, высказывая предо мною некий упрек по адресу города, ты сказал: «А я задумывал превратить его в мраморный». Так сказал ты подлинными словами. Итак ты прибыль, любя. Если любил, одобрил. Одобрял же не враждебный тебе город, но в отплату за его приверженность. Ведь отношения на Востоке не были скрыты от тебя, пока ты пребывал на Западе, не скрыто было и то, кто предпочитал худшее, кто жаждал лучшего. Итак та красота, какую ты готовил городу, была свидетельством того, что город стал на твою сторону.
53. Может быть, кто-нибудь в числе прочего сообщил тебе, что еще много больших храмов стоить у нас, что для тебя служило признаком благочестия жителей, так как желающие разрушить были, но не лежавшие в развалинах храмы были спасены, очевидно, борьбою с ними тех, которые были против разрушения.
54. Что же? Все это сотрем, в виду одного этого проступка, и от тех фактов, которые показывают добрые качества, останется только поступок, объясняемый нерадением? Суди наше дело, как лакедемонцы. Направляя свое следствие в ту и другую стороны, дай перевес большему числом. Вспомни собственное правило о лгунах: «Если, говорится в нем, кто-нибудь из беседующих со мною солжет раз, я снесу. Если осмелится на это вторично, и это стерплю. Если и в третий раз будет уличен в том, что говорит неправду, еще не становится ненавистным. Но прибавь он ложь в четвертый раз, он изгоняется". Но нам хоть не три раза даруй извинение, но один только, сейчас. Затем мы будем вести себя безукоризненно, в твоих глазах. Ведь настоящая скорбь побудить к отрезвлению.