55. Затем ты скажешь: «Чего именно вы боитесь? Какой конфискации имущества? Какой ссылки? Каких казней?» Ты шутишь, государь, пред людьми в несчастье. Что говоришь ты? Ты не конфискуешь, не казнишь, не ссылаешь, но ты ненавидишь, считаешь врагами и покидаешь. Это — величайшее наказание. В одно и то же время ты тем во всеуслышание провозглашаешь много обвинений против города, что «я бегу от города, преисполненного всяких пороков, своеволия, пьянства, невоздержности, нечестия, корыстолюбия, дерзости, и переселяюсь в меньший город, отчаявшись в характере более сильного».
56. Таким образом, еще при жизни прямо пригвождая нас к позорному столбу, воображаешь ли ты, что скроешь, на что наказуешь, как если бы, выпустив против меня сегодня речь, что я величайший нечестивец и твой враг, ты затем пожелал бы, чтобы я был признателен тебе, если не поплатился жизнью? А я бы сказал тебе: «Ты иронизируешь, государь, и изобретя кару, пущую смерти, затушевываешь действительность названием. Избавь меня от подобных милостей и, превращая жизнь в позорь мне, не давай жить, но распни, утопи. Пусть меня злословить любой без того, чтобы я это слышал, теперь же, разве не для того освободишь ты меня от казни, чтобы чувствительнее огорчить? Бывает, государь, и жизнь горше смерти».
57. Может быть, и город говорит тебе: «Конфискуй, казни. Если хочешь, срой до основания. То одного дня скорбь, а сейчас как снесу кару, которая становится длительной?» Город профанирован, как гавань Кирры, заклят, как тот пеласгийский околодок, и нам грозит сегодня потеря свободы слова. Как один человек, уличенный в зазорной нравственности, теряет права гражданства, так наш город, если ты сохранишь свой гнев, — безгласен. В самом деле, где же и перед кем станем мы величаться, или перед людьми, в нам являющимися, или сами являясь в другим? Заперта будет для нас всякая гавань, всякий материк, всякий род, и отправляющимся на чужбину придется скрывать, откуда они, и выдумывать себе отечества.
58. Для убийц изобретены очистительные обряды, уничтожающее осквернение, и если кто, покинув страну потерявшего, бежит в другое место, он находить лицо, которое ему поможет и облегчить его положение, а наша беда всюду найдет себе врагов и твоей вражде будет подражать вселенная, и если явится к нам какой либо чужеземец , он промчится по городу, словно по зачумленному.
59. Не укроется это ни от обоих племен эфиопов, ни от кельтов, ни от скифов, ни от персов, которые остаются. Известность гневающегося не позволяет возбудившим ненависть остаться незамеченными, а, сверх того, и величина ненавидимого города вызывает много толков. Ведь если мы погрешили, мы и осуждены. Но мы числимся в ряду городов, следующих за двумя первыми, и быть оставленным — в убыток городу, так что участь, какая, говорят, постигла Каллисфена, погибнуть от голода ненавидимым, приключится и нам, если мы появимся в другом месте, так как всякий нас будет толкать, извергать, гнать.
60. И еще не так значительно будет то, что постиг-нет немногих, приходящих в другую область, но неизбежно целому городу лишиться прочного положения. В самом деле, людям, как таковым, невозможно быть неизменно счастливыми, но и голод, и повальная болезнь, и еще более грозные бедствия от землетрясений поражают города. В таких обстоятельствах одно снадобье постигнутым бедствием — готовность соседей помочь. Если отнимешь ее. ты отнял единственную надежду. Каким же образом она устраняется. Если пострадавшие будут считаться негодными людьми. Над такими все привыкли злорадствовать, а не помогать им. 61. Итак ты наложишь на нас малое взыскание и такое, какое легко снести, вызывая на нас общую войну всех людей, благодаря коей, пока город остается благополучным, ему придется переживать унижение, а, случится с ним беда, не будет у него, к кому обратиться за помощью.
62. Пусть так. Таковы будут отношения в нам соседей и прочих людей. Но дети твои и внуки, думаешь ты, не унаследуют от тебя вместе с властью ненависть к нашему городу, и прочие города будут чтить, а этот лишать почета и всячески вредить ему? 63. Да, пока будет держаться настоящий государственный строй, я полагаю, вечной [16] будет оставаться ненависть к городу каждого нового владыки, и если в нашем бедственном положении раздастся голос нашего страдания, тотчас явится упрек тот, что ныне: «Не они ли ввели во гнев самого кроткого государя, соделали свой город ему неприятным и заставили его искать других мест для зимней стоянки? После этого те, кому давно следовало погибнуть, неужто не по заслугам пострадали, если у них отнята возможность роскошествовать? Разве не сделает любой из великого малым своевольный город, бедняками из богатых?» 64. Итак, посевая неустанную ненависть к нам, благодаря коей все префекты, все правители будут к нам враждебны, в видах угодить го-сударям нашими бедствиями, возьмешься ли убеждать, что это не наказание? Что же скажем на вопрос: «отчего вы ненавидимы?» На тебя ли перенесем вину? Но твоя натура не допускает упрека и добродетель осудившего говорит против обвиняемых.