{18 Срв. об этом предмете ер. 20, Аристенету, в Никомедию (в августе 358-го г., Seeck у S. 352), где назван вновь назначенный praefectns Orientis Гермоген {Seeck, S. 173 fg): «Есть станция на Евфрате, название ей Каллиник (срв. Chapot, La frontiere d'Enphrate, pg. 213, "!). Это местечко имеет постоянный гарнизон (στρατιάν Ιδρνμένην), содержать который обязаны мы (антиохийцы), при чем доставляем провиант не туда, а в другой пункт. Оттуда обязан по закону перевозить его в Каллиник уже наместник Euphratensisp.}
{19 Comes Orientis Диний см. § 7.}
28. Но этих людей он карает, если и не справедливо, все же кое в чем обвиняя, а тяжущихся, скажу то, что упущено мною раньше, за какие проступки губит он, и при том из за свадеб? Вот в чем дело. Выдавая своих дочерей, он задолго до дня свадьбы призвал к себе весь составь риторов и сказал: «Замолкните, начиная с нынешнего дня до тех пор, пока девицы не будут выданы замуж». Меру эту он назвал праздником, но то был запретный период, невыгодный и для тех, кому приходилось не говорить речей, и для тех, кто нуждался в их слове. 29. Однако правитель не первый выдавал здесь дочерей за-муж, но после многих других, из коих некоторые и сами вступали в брак, и все же никому брак не мешал отправлять суд, но свадебные хлопоты принимали на себя друзья их, а правителя можно было видеть на его посту. Этот же человек то простаивал подле портных, шьющих наряд для невесты, то проводил время в разговорах с поварами. Меж тем люди, у которых шла тяжба, многие среди них бедняки, становились врагами этих свадеб и проклинали повенчанных.
30. Далее, вследствие этой долгой праздности, он делался усердным в наказании плетьми. С охотой принять доносчика, от обвинения спешить к приговору, к мукам бичевания прибавить тюремное заключение — вот его правление. Это тюремное заключение, государь, является новой карой, денежной. Переступая порог тюрьмы, приходится ублажать золотом хозяина двери, а нет денег, самому сидеть голому, а одежда переходить во владение тюремщика, старухе-матери, если есть такая у заключенного, приходится ходить по миру, собирая как можно больше милостыни. 31. Итак прочие после бичевания предоставляли потерпевшего это наказание его близким и врачам, конечно, с их снадобьями, он же отправляет бедняг на погибель от лишений в тюрьме. Если бы еще он, или сам вспомнив, отпускал, или его подчиненным предоставлено было право напомнить ему, дело обходилось бы еще сносно, в действительности приходится припадать к коленям многих, при чем не всякий уважить такие мольбы, да и из людей снисходительных, и то, один сошлется на недосуг, другие, отговорившись чем-нибудь другим, заявят, что милость оказать готовы, но не могут тотчас же, а для заключенная бедствие затягивается.
32. После этого, если его не будут считать милосердным, он заявляешь, что горько обижен и что его лишают названия, подобающая его характеру, он. который не сменяется прибегать к новым бичеваниям, людей, не имевших возможности взыскать подати с тех, кто выплатить их оказываются не в состоянии. Однако, что может быть сквернее, чем заявлять, что, если люди не могут платить, не должно быть того, а за недостатки людей, подлежащих взысканию, требовать к ответу тех, кому назначено взыскивать? Это равносильно требованию от врачей вернуть в жизни умерших. Как то не в порядке вещей [20] так и это есть нечто невозможное. Хоть кожу сдирай с должника, кожу снимешь, но никак не добьешься того, чтобы неимущий имел деньги. Этот же человек объявляешь справедливым, чтобы сборщики податей, если они не в состоянии взыскать, вносили бы деньги из собственных средств,— вот так Эак!—а кто не может внести, того подвергают бичеванию.
{20 οϋτε γαρ έκεινο των εχόντων ΙοτΙ φύσιν cf. orat. de Antiochi uxore, S 18 v. fin.}
33. Итак, оставишь ли ты в правителях того, из-за кого много плачей, много рыданий, много слез, много жалоб на богов? «Да. Ведь дело лучше поставлено в отношении в мастерским и ремесленному сословию». Но недавно этот печальник о бедных, когда они подверглись тяжкому налогу, заставлял записывать на стенах у дверей [21] их недоимки там, где были записи, которые прежние правители поделали по поводу подобная же притеснения, продлив тем для бедняг их недостатки, а городу красы не прибавив, так как такие записи работа самых плохих из сословия писцов. В виду того, что такие сохранились от прежних времен, он и распорядился прибавить к тем из них, какие не стерлись, новые. 34. Какая же причина тому? Воспользовавшись трудом писцов для некоторых портиков и не желая, выдать вознаграждение за письмо, какое по праву им надлежало получить, он уплатил его путем записей, в коих надобности не было. И вот одни писали, другие проливали слезы, так как им предстояло удовлетворить первых платою ценою своей голодовки. Видишь, государь, усердие правителя? Немногословно было его распоряжение, противоречить ему было, однако, невозможно. Те урывали от собственная пропитания. 35. Тот, кто доставил городу повод к плачу, как мог он приукрасить город? Я считаю красою для города содействовать росту состоятельности бедняков, этот же человек, с своей стороны, был для нас виновником обратного и в том излишнем мероприятии, о котором я сказал, и в другом, о котором скажу сейчас. Именно: этим самым людям, что живут в своих мастерских, он приказывает поддерживать ночью тройной свет. «Из чего же куплю я столько масла, благодаря этому сильному освещению продаваемая дороже прежняя? Каков мой заработок от ремесла? Сколько мне останется из за него?» Что скажет Тизамен на это? Так то в пору отдохновения, какой бывает наступающая ночь, он нарушает покой бедняков ударами в двери, какие производят надзиратели околодков [22], опасением за двери, как бы они не были выбиты, вынуждая поддерживать огонь. Знаю, как одна женщина, когда так происходило, закричала с верхняя этажа: «Да разве по средствам мне зажигать огонь? Откуда у меня станет столько масла, когда я много времени и не пробовала его?» Но этому человеку представляется проявлением энергии приказать и видеть приказ выполненным, а справедлив он или нет, полезен или наоборот, о том и заботы нет. Если даже кто-либо из тех, кто считается его друзьями, явившись к нему, скажет на счет этого правду и станет уговаривать отменить распоряжение, такой представляется ему пустословом. Между тем, имеет ли смысл это рвение к поддержанию в городе такого обилия освещения? Спящим от того пользы никакой, а для сторожей достаточно и прежнего освещения. Вот разбойников, их, нельзя сказать, чтобы стало сейчас меньше, напротив, их больше прежнего [23]. Нет, эта мера всецело дело пьяного задора, нахальства и равнодушие к положению тех, кто проводят жизнь в бедности.