{6 Срв. orat. XLI §$ 0—71 (orat. ad Timocr.) См. примеч. на стр. 93, III pg. 298, 1 sqq: «Будучи детьми, они кормились на счет самой своей юности, а достигши возмужалости, когда это средство для них прекратилось (о пороке педерастии срв. также orat. LIII § 10, vol. IV pg. 59, 14: «зная, что в нынешнее время мужеложство сильно распространено», верх цинизма у Либания orat. XXXIX consolatoria ad Antiochnm, § 5, vol. III pg. 268), они в расчете жить на счет театра одни отдались мимам, другие, большая часть, пристроились к плясунам. И вот для них вся жизнь: им служить, их слушаться, им льстить, за ними ухаживать, их известности содействовать, за них держаться, ничего другого ни делать, ни знать».}
7. Таким образом уже эти его поступки побуждали меня отдаляться от него и считать себе не в пользу общение с человеком, изменившим долгу добродетели. Но он присоединил к тем еще другие, поддержавшие то же мое решение. Собрав тех бедняг, что добывают средства к жизни покупкою и продажею купленных товаров, при помощи ликторов, — а это значило, что схваченный должен был дать взятку каждому из ликторов, если бы он так не сделал, к нему пристали бы с ножом к горлу [7],— Флоренций, потративши всю ночь на размышление о способе мучения задержанным, день посвятил истязанию их плетьми, плетьми, в том количестве, сколько могли каждому дать пятнадцать юношей, причем на смену одному, как только он утомлялся, выступал новый палач. Он полагал, видно, как в свое время его отец, что спины у истязуемых железные. 8. Да, тот первый дерзнул забивать плетьми до смерти, в чем учеником себе имел Татиана, а последний своего сына [8]. Я по крайней мере рассчитывал, что последний, стыдясь их поступков, не последует примеру ни того, ни другого и не станет вместо человека зверем [9], а он на самом деле полагал, что, не устроив такого истязания, он и правителем не был. Приглашаемые близкими каждого для лечения язв врачи, при виде глубоких борозд, проведенных бичами на теле, в волнении вскакивали, не находя никаких средств достаточными для исцеления. Несообразный же человек этот тогда и признал, что он подлинно правитель, когда услыхал об этом. Видно, он считал постыдным вместе с тобою именоваться и быть милосердным. Так разве не назовем мы убийцей того человека, из за кого погибло несколько человек, только потому, что он не мечем их убил? Но то самое особенно и возмутительно. Кто бы в самой деле не предпочел из тех, кого ведут на смерть, лучше умереть от меча, чем так? Всякий, конечно, если только, кто не считает медлительность бичевания легче одного быстрая удара. Я же и тех, кто убивает мечем на дорогах, считаю более умеренными, чем тех, кто умерщвляют путем длительных мучений. Но тот, кто убивает людей, предоставленных ему во власть законом, и потому только, что он убил не оружием, не считает себя убийцей, пусть знает, что он вдвойне преступает закон, и тем, что лишил людей жизни, и тем. что лишил их её более мучительным способом. Римляне и во многом другом являются более нравственными, чем персы, и в том, что изобрели быстрый способ казни, недолго длящийся. Ты же, замучивший плетьми того, кого не казнил мечем, неужели считаешь себя чистым? Да кто потерпит это!
{7 αγχω в этом смысле см. также ерр. 207. 2)7. orat I § 270 vol. I pg. 108. 0 etc.}
{8 и «Тот первый», т. е., отец Флоренция, очевидно, в свое время comes Orientis или consularis Syriae. Его преемником был Татиан. Татиан имел последовательно и то, и другое звание (Seetk. S. 286> Какого достиг отец Флоренция, мы не знаем, так же, как и его имени Seeck, S. 158). Siccers решает, S. 2(>2, что отец Флоренция был comes Orientis.
Слова 8-го § έκεΐνος δέ гдѵ νΐόν мы понимаем: «а тот, т. е., Татиан, сына». Чьего сына? Сына своего учителя в истязании подданных, следовательно. Флоренция. Так следует и из μηδετέροις дальнейшего текста. Либаний надеялся, что Флоренций не последует примеру ни сына своего, ни Татиаиа. См. и соображения Forster'a, pg. 378. adu. 1, который опирается особенно на месте автобиографии, orat. I pg. 197.}
{9 Срв. отзыв г, Либания вт, orat. с. Lucian. (LVI) S 16, vol| IY p. 139, 15—18, о Татиане и Прокуле.}
10. «Шинкари, говорит он, обманывают посетителей в мере вина». Да, государь, но их самих обижали потребители, не все, правда, но очень многие. Если бы они обманывали, не подвергаясь убытку, они достойны были бы наказания. Но если они обмеривали под влиянием того, чему подвергались сами, кто не извинит их? Не желали они этого, а вынуждены были к тому. Не должно убивать тех, у кого есть средство оправдания и доводы, уменьшающие их вину. 11. В чем же именно их обижают, государь, угодно знать тебе? Много существует властей и у каждой толпы служителей, и из них в составе каждой в свою очередь вестники, посыльные, следователи, есть еще и другие некоторые обязанности, определяемые особыми названиями. И вот эти то лица, которых массы, врываясь в корчмы по нескольку раз ежедневно, пьют до опьянения и не вино только, но и то, что к нему примешивают [10]. Никто при этом кружек не считает, ни муж, ни жена, ни сын, ни дочь [11], но приходится или молчать, или погубить себя. Они заявляют, что потребляют свое и что они хозяева одинаково и над кувшинами, и над теми, чью собственность последние представляют. 12. Те из этих лиц, что более совестливы, поставив кружку и заявив, что ищут вина получил», уходят, другие забирают и самые кружки. Но и от тех, первых, не получишь и обола шинкарь покупай, а они наливаются без всякой платы. Как ушли одни, приходят другие. Страх, внушаемый этими даровыми потребителями, заставляет еще им отдавать предпочтете перед теми, кто платить. Между тем пьющих, не развязывая мошны, много. Пьют каждый не один, но и тот то родствен-ник, то знакомый, которого он приводить с собою. 13. Сосчитай, государь, этих людей, что в штате наместника провинции, того, кому подчинено их несколько, военачальника, не забудь, что пьют и те два начальника, для которых нивой служат чуть не все лавочки. Ведь они берут товаром, что кто продает, при чем синдик является товарищем казначея [12]. А гарнизон, как полагаешь, довольствуетcя получаемым от тебя содержанием? Но кто не знает того грабежа, которого продавец и не пытается остановить, чтобы не раззадорить его в то время, как ему нужно его ослабить? [13] А. воины эти, в своем нашествии, таскают все и, если нет мяса или чего другого съедобного, отнимают деньги. 14. Делает поборы не только военный люд, но и те, кто кормится около них на положены шутов. Чтобы причинить расход беднякам, достаточно и ручного льва [14], и медведя, и леопарда, и собаки, отличающейся величиной, даже и обезьяны. Тот взимает за игру на флейте, тот как странствующий музыкант на свирели, один изображая собой Пана, другой Силена, третий вакханку. Если ничего нет для этих ролей, достаточно рога, края которого оправлены в серебро. 15. А что еще больше понуждает давать, это мандатор [15] и его уши и глаза. Захочет он, так и у того, кто в высшей степени безупречен, окажутся всевозможные проступки. Если он даже сдержан, является оскорбителем. Если и легко опровергнуть обвинения, высказаться нет возможности. Между тем люди, желающие принять своих знакомых за трапезой сибаритов, а тратиться не имеющие охоты, выступают хлебосолами на счет чужого разорения. И вот одни угощаются, а другие возвращаются домой, принося домой женам мечи и речи о том страхе, который все отнимает силой. 16. Следовало бы, чтобы мандатором зло это и оканчивалось, на самом деле всякий, в каком бы чине он ни принадлежал ко двору, и этот имеет претензию воспользоваться той же привилегией, в том только оказываясь скромнее мандаторов, что сулит заплатить, хотя обещания эти и ложны, Из за этого, знаю, много бывает увечий, много слез. так как мне в том свидетель тот переулок, что находится на территории здания совета [16]. Нередко речи были прерываемы воплями избиваемых. Что же тогда удивительная, если под влиянием таких покраж, они прибегли к некоторой такой уловке в отношении мер, какой не было бы, если бы они не страдали от них.