– В этом нет ничего странного. Он смотрел на меня так, как смотрят почти все мужчины. Ты ведь не с луны свалился, Жюльен. Меня многие хотят – разве ты не знал? И это для многих вроде назойливого мотива. Они его готовы насвистывать днем и ночью, в надежде, что на их призывный свист женщина обязательно откликнется. Это все типичный мужской шовинизм. Ты себя в этом треугольнике сделал Дон Жуаном, а Варшавского одновременно карающей силой и неутоленным обольстителем, потому что внутренне тебе приятен такой расклад. Ты и здесь все строишь по законам психоанализа. И еще мне кажется, ты боишься Варшавского, а мне это обидно, потому что ты – мой мужчина, слышишь? И меня никакие другие варианты не устраивают.
Она зажгла ночник и села на кровати, подтянув колени к подбородку.
– Посмотри на меня. Что ты видишь?
– Вижу молодую цветущую женщину, которая отдалась мне по полной программе и, если я не просчитался, кончила пять раз.
Виола расхохоталась.
– Ты считал? Обычно это делают бабы и бывают счастливы, когда сбиваются со счета. Ты, Жюлька, очень на себе сконцентрирован и очень при этом ревнив. Прямо Отелло какой-то. Запомни, ревность для психолога – это плохой советчик. А насчет молодой цветущей женщины – спасибо, но и ты мужичок в самом соку, я тебе это много раз говорила. Только ревнив не по делу…
– Да, я ревнив, черт меня дери! Я ревнив, но это происходит, потому что ты того стоишь. Ты архисексуальна. Любой твой жест приобретает окраску соблазна. Ты тряхнешь гривой, и уровень тестостерона в округе тут же подпрыгивает.
– Ах, бедняжка, будто тебе нечем тряхнуть.
– Чем я могу тряхнуть… разве что стариной.
– Дурак ты у меня, – сказала Виола, обнимая его и ложась на него сверху. И вот тебе совет: никогда не занимайся подсчетом своих побед и не спрашивай женщину, сколько раз она кончила и кончила ли вообще. Правду вряд ли узнаешь. На самом деле я кончила сегодня два раза, а еще несколько раз была очень близко, но немножко переигрывала, чтобы тебе потрафить. Понял?
Типун
В понедельник утром машина Виолы не завелась.
«Сглазил, черт!» – сквозь зубы выдавил Юлиан. Он срочно вызвал буксир, и машину отволокли к механику. Юлиану пришлось везти Виолу на работу на своем красном «мустанге». Пока они тащились в трафике по Пятому фривею, Юлиану мерещился Варшавский в белом хитоне, сидящий в позе лотоса и монотонно бубнящий одну и ту же сутру: «Проверьте приводной ремень и поменяйте аккумулятор». С облегчением он вздохнул только через пару часов, когда ему позвонил механик и сказал, что нарушился контакт аккумуляторной клеммы….
– А сам аккумулятор в порядке, менять не надо? – осторожно спросил Юлиан.
– Аккумулятор в норме, – ответил механик.
– А ремень ты проверил, не свистит?
– Уже не свистит, – успокоил механик. – Туда, видно, песочек попал, я побрызгал аэрозолем, мотор крутится как новенький.
– Первый прокол неуязвимого Козлевича, – с удовольствием объявил Юлиан Виоле в тот же вечер. – Аккумулятор в полном ажуре.
– Я с самого начала не придавала этому серьезного значения, – сказала Виола. – Ему надо было пустить пыль в глаза.
Хотя в его рассуждениях, мне кажется, есть смысл. Предметы, которыми мы владеем, все же как-то к нам привязаны – или мы к ним. Согласись.
– Конечно, если я возьму и открою твою пудреницу, чтобы посмотреть в зеркало, на меня оттуда глянет малопривлекательная физия мизантропа-психоаналитика, у которого лысина постепенно становится частью лица. А ты, заглядывая в это же самое зеркальце, видишь пухлые губки, хорошенький носик и не менее хорошенькие глазки.
– И морщины под этими глазками, особенно по утрам, – добавила Виола.
– Но ты тут же попудрилась, и зеркальце тебе поет дифирамбы.
– Так ведь у тебя свое зеркальце на этот случай есть. Ты забыл? Оно именно с тобой разговаривает, а не со мной. Помнишь, Варшавский говорил о помазке, который остался после смерти его отца? Для меня в этом есть что-то… пусть просто толчок к воспоминаниям, но ведь они возникают не на пустом месте. Вещи – единственные свидетели чего-то, навсегда исчезнувшего из жизни… Ты не согласен?