Виола нахмурилась, тряхнула головой, затем поднялась, подошла к столбу и стала рассматривать птицу более пристально.
– Слушай, Жюльен, подойди-ка поближе, – сказала она… – Посмотри туда, куда смотрит чайка. Там мираж… Как океан, понимаешь? Это марево над дорогой очень похоже на воду.
– А ведь ты права, – согласился Юлиан, подойдя к Виоле и всматриваясь в иллюзорную дрожащую дымку, – типичный влажный мираж пустыни, возникающий нередко в жаркие безветренные дни над дорожным полотном.
– Это значит, она так и перелетает с одного столба на другой, а мираж отодвигается все дальше и дальше… Слушай, – Виола сжала его запястье, – давай ее спасем.
– Как ты это себе представляешь?
– Ну, есть же здесь где-то служба такая, по спасению животных. Они кошек снимают с деревьев. Подбирают брошенных собак. Можно позвонить по срочной линии…
– Виолетта, – насмешливо сказал Юлиан, – ты понимаешь, что городишь? Мы с тобой в пустыне, больше сотни миль от города. Никто в эту глушь не будет тащиться, но, если случится чудо и они приедут, им несчастную птицу надо сначала поймать, а в результате она сдохнет в их душегубке, прежде чем попадет на родной океанский пляж.
И тут, словно услышав его слова, чайка неожиданно расправила крылья и, сделав несколько тяжелых взмахов, полетела в сторону иллюзорного океана.
– Ключик, очнись… Ты ничем ей уже не поможешь. Попить воду она всегда сумеет из какой-нибудь помойной ямы возле придорожного ресторана. И там же съесть остатки гнилой туны… И кроме того, у нее есть одна недостижимая мечта – океан, и значит – бессмысленные попытки его достичь. Всё как у людей. Поехали…
– А мне почему-то грустно… – сказала Виола, когда они сели в машину. – Знаешь, я сейчас вспомнила один рассказ Капоте про хромую ворону. Такая простая житейская история о том, как человек где-то подобрал ворону – хромую, с подбитым крылом и обреченную на смерть. Он принес ее к себе домой и выходил. А в его квартире уже жили собака и кошка. Эта ворона, несмотря на хромоту, стала постепенно вроде главной фигуры в доме. Кошка не хотела с ней связываться, а собака ее даже боялась. Каждый день ворона вспрыгивала на подоконник и рассматривала окружающий мир. Хозяин не беспокоился, что она улетит, так как она и летать-то толком не могла, только прыгала. Но однажды мимо дома проезжал какой-то грузовичок с открытым кузовом, в котором, кроме рогожки да пары лопат, ничего не было, и вдруг эта ворона соскользнула с подоконника и приземлилась прямо в кузов. Так ее и увезли в неизвестность. Понимаешь, она себя обрекла на верную гибель. Но почему? Наверное, этот грузовичок напомнил ей о той жизни, когда она еще не была калекой…
– А может быть, ей просто надоело сидеть на подоконнике, – усмехнулся Юлиан. – Уж коль ты придаешь птицам человеческие привычки, не отступай с полдороги. Тоска заела твою хромую ворону. Ко мне такие пациенты часто приходят. Тоже хотят сигануть с подоконника или удавиться от тоски и однообразия жизни. Ну что ты надулась? Разве я не прав?
– Ты, как всегда, прав, Жюль, а птицу все равно жалко…
Он наклонился к ней, кося глазами в сторону дороги и щекоча губами мочку уха, шепнул:
– Жалко у пчелки…
Виола ничего не сказала, достала из сумки небольшое полотенце и, скатав его валиком, положила под голову.
– Я посплю немного… – грустно улыбнулась она Юлиану.
Он сочувственно кивнул.
– Ты о\'кей вести машину? – спросила она.
– Все нормально, – ответил Юлиан, – отдыхай. Гарантирую доставку домой без новых приключений.
Сон
Он закрыл глаза, и на его веки тяжелыми горячими складками легли солнечные лучи. Небольшое чернильное пятно с желтыми разводами выплыло из глубинного закоулка мозга и улеглось на колючем островке сетчатки, слегка пошевеливая своими бесформенными крыльями. Форма пятна загадочно менялась, и внезапно оно обратилось в траурницу, которая быстро стала вырастать в размере, заполняя пространство вокруг, и он подумал, что сейчас поймает момент погружения в сон; сблизив ладони, он попытался накрыть ими бабочку тьмы, но тьма накрыла его быстрей, и он погрузился в сон, в котором тут же проснулся и начал осторожно осматриваться.
В его глазах медленно фокусировались контуры и силуэты богато убранной театральной ложи. Матовые бра на стенах струили вокруг тусклый холодный свет. Спинки обитых бархатом стульев, казалось, были покрыты инеем. Внезапно он узнал себя в этой ложе. Он был крохотной молью, затаившейся в складках бархата на изгибе бордюра, и из своего уютного укрытия с жадным интересом изучал толпу в партере – нарядных женщин в черных платьях и мужчин в смокингах. Они рассеянно крутили головами, то и дело посматривая в сторону ложи и переговариваясь почти шепотом, и лишь изредка из этого осторожного жужжания вырывался чей-то вежливый смешок или сухой кашель. Постепенно он стал распознавать отдельные звуки, потом слова и затем целые фразы, которые выплывали из людской массы, как на поверхность бокала, наполненного шампанским, выплывают пузырьки воздуха.