Наверное, да. Но только — потом;
И я, наверное, напьюсь. Но — потом.
Да и некогда что-то там преодолевать!
Подручный Айболита бросается на меня, — двигаю плечом, рукоятка револьвера разбивает парню лицо, он падает. Щуплый в белом халате замер у стены. Засовываю «узи» за пояс, вынимаю из-под куртки жуткого вида нож. Шагаю к стене. Глаза «доктора» широко раскрыты, он открывает и закрывает рот, беззвучно, как рыба. На его брюках проступает обширное мокрое пятно.
— Ну ты и засранец! — Делаю еще шаг и бью его ладонью в лоб. Парень припечатывается к стенке и сползает вниз, на пол. — Отдыхай, голубь.
Поворачиваюсь и иду к девушке. С ножом в руке.
— Нет! Нет! — Лена рвется на привязи, не сводя глаз с лезвия. Похоже, она уже не понимает, что происходит или даже не узнает меня. Истерика. С маху влепляю ей пощечину. Еще. Девушка обмякла, заплакала сначала навзрыд, потом тише, всхлипывая, как маленький ребенок. Я перерезаю шнур.
Девушка подбирает ноги, прикрывается руками:
— Не смотри на меня, не смей… Не смей… Пожалуйста…
Отворачиваюсь. И тут — слышу музыку. Магнитофон, оказывается, так и продолжал работать. И сейчас звучит чистая и невыразимо грустная мелодия из «Крестного отца».
Я понимаю, почему люди сочувствуют им. И дону Кор-леоне, и его сыну. Они играли в страшные мужские игры… И убивали… Но не унижали. И — не брали заложников. Оставались людьми чести.
Воевали мужчины. Женщины оставались дома. Рожали детей. И — молились.
Бросаю девушке платье.
— Одевайся. Уходим.
— Куда?
— На кудыкину гору.
— Я… Мне… — Она пытается что-то сказать.
— Потом.
Полутрупы в углу начинают шевелиться. Накрепко связываю их веревкой, для верности пристегиваю к батарее заимствованными у «органов» наручниками.
— Гады, гады!.. — Железный прут обрушивается на лица Айболита и его дружка.
Перехватываю девчонку поперек талии и оттаскиваю. Как-никак пленные.
— Пусти! Ты знаешь, что они… Ты знаешь… Девушка рыдает, крепко обхватываю ее за плечи и прижимаю к себе. Тело ее дрожит, Леночка всхлипывает, чуть подвывая, как бездомный щенок…
Нащупываю в кармане коньяк. Как раз и ей, и мне. Девушка делает глоток, еще. Похоже, ей лучше.
— Га-а-дость какая…
— А меня уверили, что нектар. — Делаю три длинных глотка и прячу бутылку.
Для пьянства время еще не пришло. — Пора.
Телескопический объектив приблизил напряженное лицо Дронова. Щелкает затвор.
Он подтягивается, взбирается по гребешку крыши. Затвор снова щелкает. Потом в объективе — балконная дверь квартиры шестнадцать. Дверь приоткрыта, штора отдернута. Объектив приближает лицо убитого, — и снова щелкает затвор.
— «Первый», я «седьмой», прием.
— «Седьмой», я «первый».
— Докладывайте.
— Временно объект был утерян. Сейчас снова контролируется.
— Реакция объекта?
— Штатная. Объект вышел на ситуацию «Западня-3» и отреагировал по варианту «Зомби».
— Завершите ситуацию.
— По штатной схеме?
— Да.
— Есть.
Глава 9
Я сижу на козырьке крыши, обхватив рукой архитектурное излишество в виде кегли. Леночка сгоряча вышла со мной на балкон, но вернулась — захватить кое-какие вещи и документы. Ветерок пахнет морем, и родятся стихи:
Как горный орел на вершине Кавказа. Ученый сидит на краю унитаза…
Ученый — это я. И судя по дерьму, в которое я вляпался, это унитаз бесплатного общественного сортира. Правда, стихи я, похоже, сплагиатил. Ну да автор неизвестен, так что вполне сойдут за мои. У нас, ученых, так принято.
Леночки не было минут пять, я уже скучать начал. Не удивлюсь, если она подкрашивает сейчас ресницы. Если человеческая душа — потемки, то девичья для меня — полный мрак. Особенно ночью.
— Эй! — Леночка появилась на балконе и машет мне рукой.
Держусь за «кеглю» парапета, другую руку протягиваю ей и рывком втягиваю на козырек.
— Ой, — морщится она, — руку выдернешь! По чердаку веду ее за собой. Она несколько раз спотыкается:
— Дрон, помедленнее, не видно же ничего!
— Это — кому как. Я, похоже, могу пересчитать шляпки гвоздей на дальней стенке.
Спускаемся без особых приключений. Еще одна приятная особенность «сталинок»
— хоть из пушки пали, никто ничего не услышит. В хрущевской пятиэтажке мы бы перебудили не только крайний подъезд — весь дом. Хотя часть граждан приняла бы перестрелку за отзвуки боевич-ка по кабельному ТВ.
Проходим дворами к «волжанке», садимся. Проезжаю всего несколько домов и закатываю машину в тихонький дворик между гаражами.
— Почему мы сюда приехали? — Похоже, страх вернулся к девушке, и смотрит она на меня подозрительно.
— Нервы. Выпить нужно. Потом поболтаем. Тебе есть что рассказать?
— Есть. — Девушка напряжена, смотрит в одну точку. Я делаю глоток прямо из горлышка.
— Поищи «тару» в бардачке.
Лена извлекает маленький пластмассовый стаканчик.
— Посмотри, может, еще один? — Я беру у нее шоферский «лафитник», девушка запускает обе руки в бардачок, внимательно исследуя содержимое, а я совершаю антиобщественный поступок: с моей ладони в стакан с коньяко" соскальзывает струйка бесцветных кристалликов.
— Нет, больше нету. — Девушка поворачивает ко мне лицо.
— Держи, — подаю ей напиток.
— Заесть нечем?
— Обижаете, мадемуазель. — Извлекаю из кармана сэкономленную от ужина шоколадку. — Роскошно?
Она надкусывает, двумя глотками выпивает коньяк, снова жует шоколад.
— Шоколадка вкусная, а вот коньяк — все-таки — дрянь.
— Так шоколадка нашенская, с орехами. Их «Сникерс» супротив нашего «Рот-Фронта», все одно что плотник супротив столяра…
Цитату из чеховской «Каштанки» она уже не услышала. Выключилась. Теперь может проспать часов десять. Ну да я надеюсь разбудить ее раньше.
Что и говорить, кавалер я коварный — использую «беспомощное состояние потерпевшей». А что делать?
Короче, осматриваю спортивную сумку, которую девушка прихватила с собой. К моей радости, не обнаруживаю в ней ни «трехлинейки», заныканной с полей сражений, ни даже «паленого» «пээма». Белье в полиэтилене, новенькие кроссовки, джинсы, курточка, пачка денег… Никакого криминала. И — никаких документов.
Заботливо укладываю девушку на сиденье, сумку — под голову, захлопываю машину. Подобно любому закоренелому меня тянет обратно, так сказать, на «место совершения». Но движет мною вовсе не маниакальная идея: просто, как булгаковского Буншу, «мучат смутные подозрения».
Через десять минут я у того же домика. Снова лезть на крышу — полный облом, идти, как все люди… В том-то и беда, что «как все люди» я был с утра, пока меня не потревожил похожий на катафалк громила. Так что стою в палисаднике и нерешительствую. Вроде тихо. Да к тому же всю жизнь во дворике не простоишь.
Хотя — некоторым удается.
Опускаю руки в карманы, на рукоятки «Макаровых», и беззаботно шагаю в подъезд. Второй этаж. Третий. У двери стоит сильно подвыпивший гражданин и, упираясь в дверной косяк, упорно выбирает нужный ключ из связки, — это Дается ему с трудом.
Живут же некоторые: выпил, закусил, приплелся домой заполночь, и вся забота — тихонечко дверь отомкнуть, не получить по мордам мокрой тряпкой… Стоп!..
0-ТОМКНУТЬ! На связке у мужика среди универсальных английских и пары нашенских ключей — профессиональная отмычка!
Я уже одолел две ступеньки следующего пролета, собирался резко развернуться… и ступеньки полетели мне навстречу.
Удар по шее был тоже профессиональным. Я тупо смотрю на горелую спичку перед носом, а в голове навязчиво вертится: «Соблюдайте чистоту», «Соблюдайте чистоту» — каким-то гнусавым механическим голосом.
По рукам пробегает судорога, и я обретаю способность двигаться. В полной отключке я был пару-тройку секунд, не больше, но этого времени «пьянчужке» хватило, чтобы испариться бесследно.
«СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ!» — громко требует голос, и все становится на свои места. Я поднимаюсь в квартиру номер шестнадцать, знаю, что там увижу…