— Геш, а чего ты ее уговариваешь? Я щас котику петельку на шею сооружу да затяну потуже — она снова шелковой станет.
А тот словно не слышал. Сделал шаг ко мне, еще шаг…
— Здесь командую я. Поняла? Я!
Прямо в лицо дохнуло гнилью порченых зубов. И тут снова закричал котенок!
Я оттолкнулась от стены, как пружина, и изо всех сил толкнула долговязого Гешу в грудь. Он неловко взмахнул руками и упал на спину, навзничь, глухо стукнулся головой о цементный пол и замер. Козел метнулся ко мне, но запнулся обо что-то на полу, ударился коленкой и упал, взвыв от боли, обхватив ногу рукой. Я схватила кирпич и пошла на третьего. Он был щуплее этих двоих и, наверное, лишь немногим меня старше.
— Ты это, мы же ничего, ты кончай… — И кинулся бежать, напуганный. Я бросила ему вслед кирпич. Потом кое-как натянула платьице, упала на коленки перед котенком и стала отвязывать проволоку от хвоста. Я дрожала, слезы ли лись из глаз, и все приговаривала, то ли котенку, то ли себе:
— Не бойся, тебя больше не будут обижать. Геша пошевелился, застонал, я замерла, схватила теплый живой комочек и бросилась прочь. Чуть не упала с этажа, впопыхах ступив мимо сходней, больно, в кровь, разодрала ногу, но бежала, бежала мимо домов, мимо пустынных в жаркий летний день улиц, мимо автобусной остановки, мимо сквера… Казалось, что меня непременно догонят и все начнется сначала…
Домой приехала уже вечером. Ездила на разных троллейбусах, на метро — все казалось, что за мной следят.
Потом я долго, наверное, с полгода, боялась ходить по улице. И ночами снились какие-то жуткие кошмары…
Котенок вырос, стал пушистым рыже-белым котиком. Я хотела назвать его Пушком, но папа, узнав, что подобрала его на улице, обозвал Люмпеном. Тоже хорошо — Люмик.
Родителям о случае на стройке я ничего не рассказала — стыдно было.
Люмик сейчас живет у бабушки, в деревне, ему там хорошо. А мне?..
…Из-под душа я вылезла совершенно без сил, упала в кровать. О том, что весь этот кошмар завтра повторится снова, думать не хотелось. Я и не думала.
Глава 14
Проснулась я очень рано, едва-едва рассвело. Девушка-соседка еще спала, мне очень хотелось ее разбудить, расспросить — где же все-таки я оказалась и что со мной будут делать дальше. Но будить не стала, просто лежала и думала.
Что там сказал Док? Бизнес? Ну ладно, отснимут они со мной пару-тройку кассет, что дальше? Скажут спасибо за сотрудничество и отправят восвояси? Вот уж вряд ли. Да сейчас этой порнухи по стране снимается — километры, безо всех этих фокусов с похищениями и прочей ахинеи. Платят девчонке пятьсот баксов, она отработает день, и никаких хлопот. Живет припеваючи и ждет следующего предложения.
А у этих ведь никаких гарантий, что я не пойду куда-нибудь в милицию и не расскажу обо всех их художествах. То, что они могут представить кассету друзьям, родственникам, — так мне, предположим, начхать, в каких я там видах и позах — меня унизили, заставили… Вот только по какой статье их привлекать — не за распространение же порнографии? Похищение? Что-то не помню я такой статьи в нашем уголовном кодексе. Растление малолетних? Это могут, Малышка — малолетка.
Да это и не важно, как гласит народная мудрость, был бы человек, статья найдется. В любом случае эти ребята (и девчата — невесело усмехнулась я, вспомнив Марту и Доктора) рискуют…
Но что-то не выглядят они ни сильно рисковыми, ни сильно напуганными.
Потому что знают: никто никому ничего не расскажет. Значит, выпускать отсюда ни этих девочек, ни меня не собираются…
Я почувствовала, как мурашки побежали по спине… Меня не выпустят…
Меня просто убьют. Или — чего похуже. Что может быть похуже — я так и не представила, просто лежала в каком-то оцепенении. Так бывает во сне — хочешь убежать, а ноги тяжелые, непослушные… Кричишь, а крика ни ты, ни кто другой не слышит… И тебя — настигают.
Эти ребята — маньяки. Другого объяснения не оставалось. Я металась на кровати, прикусывая одеяло, и едва не стонала от безнадеги — ну надо же!
Потом успокоилась. Лежала вытянувшись, и одна мысль пульсировала в висках: выбраться, выбраться, выбраться!
Как и когда — потом разберемся. А пока — подчиняться, делать вид, что сломлена… Не может же не быть совсем никакого выхода? Я снова горько усмехнулась… На окне — мелкая решетка, дверь — на замке, за дверью — охранники… И — Марта с Доктором. Эту «сладкую парочку» я боялась почему-то больше всего.
Вспомнила, как собиралась на свидание с Володей, как села в машину… Дура!
Ведь этот верзила мне сразу не понравился…
Может, Володя выручит? Он ведь такой сильный! А может, и думать уже обо мне забыл: подумаешь, курортный роман… А может… Я похолодела: если Володя связан с этими…
Я лежала и плакала. Наверное, никогда больше не увижу ни Володю, ни моря, ни людей нормальных… Эти сумасшедшие замучат меня…
Лежала и плакала. И незаметно уснула. Без снов.
— Подъем! — Я вскинулась на кровати и снова легла, натянув одеяло до подбородка. Парень, открывший дверь, кинул принесенную одежду на пол, но уходить и не думал.
— Подъем, Милашка, — снова процедил он, теперь уже приторно-слащаво: похоже, такая манера разговора была обычной для здешних обитателей. — Да запомни, девка: тебя зовут Милашка и никак иначе. У тебя нет другого имени, ты нигде не живешь, ты живешь теперь здесь… Если выживешь…
Моя соседка уже поднялась с постели и, обнаженная, стояла перед ним, опустив руки вдоль бедер. Глаза ее были пусты и равнодушны.
— Доброе утро, Крошка.
— Доброе утро, — еле слышно ответила девушка.
— Можешь пойти пописать. — Парень отдернул занавеску и приглашающе кивнул.
Он не отошел — стоял и смотрел.
Девушка вышла.
— А ты не хочешь?
— Нет! — Я все еще лежала в кровати.
— Ну что ж… Тогда — гимнастика. Утренняя. — Парень нажал кнопку магнитофона, принесенного с собой, сел на стул, вытянул ноги. Девушка начала двигаться под музыку.
— Я же сказал: гимнастика. Для обеих. Крошка, объясни новенькой!
Девушка взглянула на меня, в глазах ее мелькнули страх и сочувствие:
— Вставай! Нельзя! Накажут!
— Обеих, — процедил парень.
— Вставай! Ну, пожалуйста…
Парень расстегнул брюки, вынул член и начал мастурбировать, глядя на танцующую девушку. Снова глянул на меня нетерпеливо и нервно:
— Ну!
А я вдруг успокоилась. Просто что-то изменилось, я поняла — что. Я перестала относиться к этому козлу как к человеку.
Больное общество производит больных людей? Или это время такое, что больные стали господствовать в об-ществе? Я совершенно согласна: в сексе возможно все, если это доставляет удовольствие партнерам. Не важно, Что партнеров больше, чем двое. Но эти ребята балдели не от секса — от того, что унижали и мучили других!
Все это я сформулировала потом. А в тот момент просто поняла, что передо мной не человек, а некое похотливое, глумливое существо, волею случая поставленное повелевать… Я поняла, почему в глазах у Крошки пустота и равнодушие, — она узнала это раньше. Вот только страх… Девушка боялась, боялась Малышка вчера… Я еще не знала — чего, но именно страх заставлял их безропотно подчиняться этой нелюди…
Стыдливость моя совершенно прошла. Я встала и присоединилась к соседке. Мы танцевали, поднимали ноги, наклонялись по его приказам, парень оглаживал себя, чмокал губами, сопел…
— Ну-ка поглядите, поглядите, какой, ка-а-к-о-о-й…
Мальчишечка балдел сам от себя.
Кайф ему поломали.
Марта вошла стремительно, скорее всего — стояла, подслушивала за дверью, и с размаху, сверху, ударила парня между ног длинной резиновой палкой. Глаза его выкатились, он упал на пол и засучил ногами. Лицо стало цвета вареной свеклы, ни вдохнуть, ни выдохнуть он не мог.
Марта удовлетворенно хмыкнула:
— Мудак!
С этим я была согласна.
Дама пнула его носком сапога. Парень уже дышал, но все еще сучил ногами. И получил еще один пинок, на этот раз сильный, под ребра: