Чем там еще развлекались? Раньше — проще: обсудить с партийной принципиальностью моральное разложение коллеги — спит не с женой, а совсем наоборот и, что самое противное, особо и не скрывает! Сейчас? Промчаться на затаренном авто с гладкой телкой мимо припухающих на остановке сограждан, — автобус хоть и пришел, да водитель никуда не торопится — с задумчивостью роденовского мыслителя смотрит на колесо, с задумчивостью обходит машину кругом, задумчиво закуривает…
И все это только штришки, элементы власти. Но даже такая дает ощущение собственной значимости без особых усилий. Ну и любое издевательство легко обзывает себя борьбой. Понятно — за справедливость, еще лучше — во имя.
Те, кто покруче да поволчистее, — начинают просто отнимать. Он — хилый, слабый и трусливый, я — сильный, смелый, так почему он, а не я? И растут по городам и городкам когорты «кожаных мальчиков»: с надутыми мышцами и квадратными стрижеными головами… Мне всегда было странно: неужели они на самом деле не понимают, что накачать такие мышцы — это годы труда, а пробить — достаточно маленькой пистолетной пули? И ничего уже для вас не будет: ни моря, ни солнца, ни девочек, ни авто — ни-че-го!
Вроде очевидно, а «кожаных мальчиков» все больше…
Как там в Книге Притчей? «Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им».
Ну а самые бездарные подаются в националисты. Никак не может выделиться человечек: ни ума особого, ни таланта, ни трудолюбия: а тут — ничего и не нужно.
Ты изначально лучше других, потому что таковым родился.
Причем не просто лучше — самые-самые!
Тут не важно, какой националист — украинский, русский, еврейский…
Наблюдал как-то по «ящику» одного юного фашисти-ка. Этот был националист «биологический». Дескать, человечество как биологический вид ухудшается жутко. И парни и девки пьют, курят, ничего не читают, ну и в таком духе. А множество — просто больных, их лечат, а значит, жизнь поддерживают искусственно, а значит — ежели так покатит дальше, человечество как вид вымрет. Потому хорошее предложение: всех людишек, какие некачественные, стерилизовать, а лучше — усыплять.
Парнишка такой спортивный, загорелый, начитанный.. Жаль только, что торчал по другую сторону экрана. А то: бы я с ним поговорил. По-доброму.
«Ты во всем прав, старина. Полностью тебя поддерживаю. И твою теорию. Но надо бы начинать в жизнь претворять».
«Обязательно. И немедленно!»
«Вот и отлично. Так что начнем. С тебя».
«Как! Я же полноценная личность! Умен, образован! Физически развит. Не пью, не курю, не „голубой“…»
"Нет, братец. Теорию ты изложил правильную, а вот сам под нее не подходишь.
Умен — это как сказать, образован — так это во вред человеческому виду, все беды от образования… И вообще — тело, на мой вкус, недостаточно пропорционально, подбородок не волевой, волосы совсем не в ту сторону вьются, да и оттенок паршивый…"
«Но почему ты решаешь! Ведь я же придумал!»
«Потому что я — сильнее. В полном соответствии с теорией. Сильный поедает слабого. Я сильный — ты слабый, подходит?»
«Но я имел в виду…»
«Не важно. Поздно. Уже претворять начали. Тебя как лучше — стерилизовать, усыпить или просто кастрировать?»
Предвижу в этом месте паузу.
Вообще-то с таким вот парнишечкой было бы просто. Набить морду в соответствии с его же теорией. Не поймет с первого раза — снова набить. Больно.
Зато без увечий и вреда для спортивного тела. И очень доходчиво.
Труднее с другими. У этих и теория расписана, и история вопроса — в глубь веков ушла, не докопаться, и офор-млена фундаментально и наукообразно, и отлита в чеканные формулировки. Не важно, как они звучат, важно, что рано или поздно найдется человек, принявший формулировку за аксиому и единственное моральное правило, и начнет «претворять в жизнь». Чем это может закончиться, известно.
Вообще-то, идиотов этих не так много, нормальные люди делом заняты, но идиоты — виднее. Вернее — слышнее. Потому как собраны в кучи и голосисты. В нормальное время, кажется, и вреда от них немного, а вот в смутное…
Такие сами себя выделяют и обзывают (элитой, крутыми, авангардом — это без разницы), присваивают себе право поступать с другими людьми по собственному произволу. Такие только себя считают людьми, а остальных массой, быдлом, чем-то средним между биологическими роботами и скотом…
На самом деле они себя из числа людей вычеркивают.
— Кто вычеркивает? — Ленка уже успокоилась, вопросительно смотрит на меня.
Старость не радость: оказывается, последнюю фразу я произнес вслух. И вообще — занесло меня…
— Это я о своем, о женском.
— Понятно. Ты, я вижу, тоже — выпить не дурак. — Она выразительно посмотрела на бутылку-фляжку в моей руке. Плескалось уже на дне. Как и положено мыслителю, я прикладывался к ней время от времени.
— Белая горячка на подходе. Ничего, на ногах перенесу. Ну как ты?
— Нормально.
— Извини, задам еще пару вопросов.
— Я правда нормально. Давай.
— Как ты все-таки сбежала?
— А я не сбежала.
— Поясни.
— Меня увезли. В багажнике.
— Не слабо…
— Никуда бы я сама не побежала. После"того, что они сделали со Стрелочкой, ни одна девчонка не решилась бы на побег.
— Но ты же решилась.
— Меня просто замкнуло. Очнулась от обморока — да это и не обморок был, шок какой-то, и сделалась как сомнамбула. Велели бы голой в Кремль пойти, — пошла.
Сказали бы со скалы броситься, — прыгнула. Короче, как радиоуправляемая модель Летучего Голландца…
— В кружке юных натуралистов…
— Натуралисты те еще…
— Так кто же тебя вывез?
— Охранник. По крайней мере я так решила. Когда вырубилась, мне, наверное, еще и вкололи что-то. Следующего дня я не помню, как в мареве все, — по-моему, просто шаталась по территории от дерева к дереву. Короче: не помню. А рано утром на другой день, ну, когда я в машину к тебе залезла…
— Вчера.
— Вчера? Надо же… У меня такое чувство, что неделя прошла, а то и две…
По мне, так и больше. Но размышлять об относительности времени уже облом — коньяк на донышке, а сию проблему «без литры белого» не решишь. Отложим до победы мировой рево… Тьфу, общечеловеческих ценностей.
— Не отвлекайся, — сказал я нам обоим. Ленка пожала плечами.
— Да уже и рассказывать нечего. Он пришел рано утром, еще темно было…
— Ночью?
— Да нет, рассвело скоро, я же помню. Открыл дверь, сказал: «Вставай». Я встала. «Одевайся». Я натянула платье. Потом?.. Потом он взял меня за руку и сказал: «Пошли».
Мы вышли во двор. Никакого другого охранника у дверей не было. Подошли к машине, которая стояла на боковой аллейке. Парень открыл багажник. Сказал:
«Залезай».
— Какая машина была?
— Что?
— Какой марки машина?
— Не знаю. Большая. Не «жигули».
— Иномарка?
— Не помню, честное слово. Наверное — Ладно, дальше. Ты ничего не спросила?
— Я же говорю, меня как в кипятке сварили — словно кукла заведенная. Просто сказала: «Я там задохнусь».
«Не задохнешься, ехать недалеко».Наверное, я стояла какое-то время, парень прикрикнул шепотом: «Залезай, живо. И не шуми. Сиди тихо, поняла?»Я кивнула.
Залезла в багажник, свернулась клубочком. Захлопнулась крышка.
Я слышала, как подъехали к воротам. Парень о чем-то говорил с охранниками.
Потом зажужжал электромотор, и мы поехали.
Ленка потянулась к фляге.
— Дай еще. Приложилась, глотнула.
— Тебе оставить? Тут чуть-чуть.
— Допивай.
— Прикури, пожалуйста, сигарету. Я передал, закурил сам.
— Ты догадалась, что тебя освобождают? Ленка хмыкнула:
— А я и сейчас в этом не уверена. Ведь так и не знаю — кто ты такой.