– Обидно, да? – спросила Настя откуда-то из-под потолка.
– Немного…
– Сам захотел.
Она придавила пальцем его нос. Олег замотал головой, но пальцев у неё было достаточно, как ни отворачивайся – какой-нибудь один всегда наготове. И он окончательно сдался.
– Воспитание характера, – сказала Настя. – Помнишь, я говорила о необходимой жёсткости? Это она и есть. В прошлом году, наверное, поддалась бы тебе, как Светке многое позволяла, а сейчас не дождётесь. И мне тебя совсем не жалко, вот так.
– Через год ещё попробуем, – ответил он.
– Так я через год буду в Ленинграде.
– А разве не будешь приезжать? – спросил он.
Наверное, что-то дрогнуло в его голосе, зажглось или, напротив, погасло во взгляде. Настя улыбнулась, отпустила его. Вытянулась рядом, положила обе ладони ему на грудь, поставила на них подбородок и, глядя Олегу в глаза, тихо сказала:
– Конечно, буду.
Незаметно подошёл, скорее даже подкрался на цыпочках день нашего первого концерта. За неделю до него мы перенесли аппаратуру в актовый зал, подключили, настроили, опробовали. Последние репетиции проводили вечером, когда никто, кроме волейболистов, не мог бы нас услышать, да и у тех был отдельный выход из спортзала на улицу. Но слух разлетался, хотели мы или нет, и возле заветных дверей в любой час бродили пожираемые любопытством личности, готовые даже прогулять урок, лишь бы хоть одним глазом, хоть на минутку заглянуть…
Мы, участники ансамбля и ближайшая поддержка, сидели в кладовке, считая оставшиеся до выступления минуты. Вернее, считал втихомолку я, за остальных утверждать не берусь. Василий Васильевич выглядел спокойным, волнение Марины выдавали пальцы, то и дело искавшие клавиши на гладком столе. Андрей Тарасов, чьей задачей было на две песни подменить Таню за ударными, как заведённый подскакивал и вертелся. Таня… Вот поистине счастливое создание! Ей и правда было по барабану, играть ли в подвале для самих себя – или на сцене перед сотнями глаз. Что до меня, то последняя неделя однозначно дала понять: мне ближе подвал. Он не уступит залу по вместимости, было бы здорово запустить туда весь народ, садитесь где хотите, без церемоний, можно и прямо на пол… Играли же боги в гаражах, кочегарках и других не слишком приспособленных, но душевных местах. От зала, на мой взгляд, слишком веяло официозом; даже когда он был пуст, я предчувствовал снисходительно-приторные взгляды учительниц: «наши ребята, хороший домик из песка слепили наши ребята», – и это сразу низводило всю затею на иной уровень.
В кладовую по-свойски вошёл Серёга Изурин, держа за шею краснощёкого пятиклассника по прозвищу Копейкин. Звали шкета, не поверите, Андрей Рублёв, был он знаменит способностью импровизировать, никогда не повторяясь, длинные, грамматически связные и совершенно абсурдные монологи.
– Ну-ка изобрази, – сказал Мексиканец, не снимая пальцев с его загривка. Копейкин сфотографировал нас внимательными глазками, распрямился, набрал побольше воздуха и, помедлив едва ли один миг, выдал нечто подобное:
– Король нижней бургундии люцифер пятнадцатый двинул вперёд отряды боевых каракатиц. Они переходят улицы по зелёному сигналу радио и делают пушки из черепах. Озверевшие витамины летают по дорогам на табуретках. Мой дядя наполеон кувыркается под колёсами, но он только маленький пирог…
И продолжал, и только через минуту взял паузу, чтобы отдышаться.
– Вставило! – сказал Серёга. – Я в его годы так не умел.
– Да ты и сейчас так не умеешь, – отозвалась Марина.
– Я тоже не умею, – вступился я за друга, – это вообще талант.
– Свободен, талант, adiós! – Серёга развернул его, хлопнул между лопаток, и Копейкин удалился, страшно гордый и довольный собой. До нашего выхода на сцену оставался час сорок минут, и просто час – до начала всего мероприятия.