– Я бы тоже радовался.
– Сань, ты как будто расстроен?
– Вовсе нет. Может, эта козявка станет новым Павловым.
– Хотела бы… А ты не переживай, скоро приедешь, покажи лучше самый-самый главный университет.
– Пешком пойдём?
– Конечно.
И мы двинулись – по Каменноостровскому до Петропавловской крепости, прошли её насквозь, и Таня на полпути перезарядила фотоаппарат.
– Тридцать шесть кадров как с куста. А будь моя воля, уже бы сделала триста шестьдесят.
Вышли к Биржевому мосту, перебрались на Стрелку. Лёд на Неве был непрочным даже на взгляд, с длинными промоинами посередине.
– Раньше было не так, – сказала Таня, – на льду устраивали ярмарки, гулянья, пускали конку по рельсам и даже трамвай.
– В путеводителе прочитала?
– Да. Думаешь, врут?
– Не врут, моя прабабушка, мама бабушки, ездила в этом трамвае.
– А ты её застал?
– Застал, но не помню, салага был, два года с небольшим.
Таня сверилась с картой:
– А вот Институт русской литературы, Пушкинский дом.
– Тот самый? «Имя Пушкинского дома в Академии наук»?..
– Как бы да, но Академия наук в другом месте, вот что странно.
– Может, он во времена Блока был в Академии наук, а теперь здесь?
– Наверное… Обалдеть, Сашка! Сойти с ума, ты такой счастливый, всё это видел и знаешь!
Щёки у неё так и горели на балтийском ветру. Южанка, прирождённая и потомственная!..
– Теперь и ты знаешь, – сказал я.
– Так мне сколько лет и я впервые вижу, а ты всегда знал. И как тебе после этого живётся в Солнечном?
– У нас тоже нормально и Севастополь рядом. Не замёрзла, Тань?
– Нет, мне даже жарко. Одета как вчера, а сегодня теплее.
– В Солнечном можно жить, во Фронтах, думаю, было бы нелегко… Менделеевская линия, если не путаю?
– Да, – кивнула Таня.
– Вот Двенадцать коллегий, главное здание нашего университета уже, кажется, не имени товарища Жданова. Летом загляну туда и всё возьму, как ты сегодня.
– Представляю, как тут здорово летом.
– А немного впереди увидим памятник.
– Хочу памятник.
– Вот он. Сейчас обойдём и посмотрим в лицо.
– Постой. Менделеевская линия, а памятник Ломоносову?
– Верно. «Муму» Тургенев написал, а памятник… Ты не устала ходить?
– Да я сутки могу ходить без перерыва, а здесь вообще неделю. Здравствуйте, дядя Миша, Михал Васильевич, позвольте сохранить вас для истории!..
– И к Зимнему?
– Давай.
С Дворцового моста нас чуть не сдуло на хрупкий лёд, но мы всё же остановились и сменили плёнку: первая катушка закончилась у меня, у Тани – вторая. Снимали мы разное: Таня – архитектуру, я – в основном Таню на фоне прекрасной архитектуры. Линия дворцов, Адмиралтейство, купол Исаакия; с другой стороны – василеостровское учёное царство, а правее и дальше – крепостные стены, золотой шпиль… Не понравилось мне только здание Академии наук.
– Как-то стандартно, что ли… В другом городе, может, и было бы нормально. Но я привык, что Питер – это фантазия, вдохновение, у каждого дома своё лицо. А так могу и я нарисовать: длинный брусок, сверху треугольник, впереди колонны, только мне будет скучно.
– Поживу здесь – может, и я стану такая же привередливая, но вряд ли…
Шутки шутками, но это был первый всплеск моей нелюбви к классицизму, в дальнейшем она росла, и чем более строгий классицизм я видел – тем сильнее чувствовал неприязнь. Касаюсь только архитектуры, судить о которой могу как обыкновенный зритель: нравится или нет. Люблю барокко, модерн в полном их разнообразии, считаю, что Спас-на-Крови прекрасно вписался в городской ансамбль, уважаю конструктивизм, а если о чём-то жалею – так больше всего о том, что в Петербурге нет настоящей готики. Ясно, почему нет настоящей, причины объективны, но хоть бы что-нибудь стилизованное построить, один большой собор наподобие Миланского…
Не было его нигде, в том числе и на Дворцовой площади, зато был Зимний дворец, сверкавший под безоблачным небом оттенками изумруда и бирюзы. Многие находят этот цвет холодным и ядовитым, – рассказывал я Тане ещё до путешествия, – и мне порой так кажется, но только на расстоянии, когда вспоминаю. А стоит увидеть наяву: нет же, всё гармонично и здорово. Потом, когда уеду, вновь подумаю, что зелёный дворец – нехорошо, и опять убежусь… убеждусь… в общем, уверюсь в обратном при новой встрече. Наверное, пастельный растреллиевский тон смотрелся бы всё-таки лучше, но нам, с монохромной плёнкой в фотоаппаратах, разницы по большому счёту не было. Главное – светлые колонны, как и задумал создатель, потому что иначе дворец выглядит совсем другим. Однажды я не признал его на картине начала века, в сплошной терракотовой расцветке: видел что-то знакомое, но что именно – понял далеко не сразу…