До сих пор у меня мурашки по спине от этих слов. И у Жени… кажется, тоже. Она притихла и то и дело встречается со мной взглядом.
Поздно, поздно, когда улеглись больные и здоровые, мы сидим у погасшего костра. Я на бревне, Женя у меня на коленях. Она уже в ночном костюме: брючки, кофта нежной шерсти. На плечи наброшена куртка; я обнимаю Женю под курткой, осторожно, чтобы не показаться слишком наглым.
Женя, вытянув шею, разглядывает что-то за моей спиной.
– Смотри, какая луна. Запуталась, бедняга, в соснах.
Скосив глаза, вижу мочку уха с маленьким отверстием. Достать губами отчего-то не решаюсь.
– Ай! – шёпотом вскрикивает Женя и тянется к ноге. Отпускаю. Наклоняется, шлёпает себя по щиколотке.
– Комар?
– Ага. Злодей.
– Здесь? – приподнимаю брючину, провожу по гладкой коже подушечками, твёрдыми от гитарных струн.
– Спасибо, – говорит Женя, – всё, верни как было.
Медленно, по пути несколько раз заблудившись, возвращаю руку ей на талию. Женя прижимается щекой к моему лбу, к тому месту, где волосы поредели и уголок чуть обгорел на солнце.
– А я вроде как замуж собиралась, – неожиданно говорит она.
Хочу спросить: «За кого?» – но этот парень явно не из наших, я бы тогда заметил, а он тем более. Значит, ответ ничего не даст.
Она снова шепчет:
– Три года ухаживал, добивался. И вот на тебе, пожалуйста…
Одного я всё-таки не понимаю. И спрашиваю:
– Как же он тебя отпустил?
– Меня попробуй не отпусти, если захотела.
Смеёмся, встречаемся губами, и пропадает берег, озеро, луна… Не знаю, сколько это длится, но потом Женя выныривает.
– А ещё у меня сыну одиннадцать лет, – говорит она.
– Большой уже.
Она кивает:
– Высокий для своего возраста и крепкий. Но в армрестлинге я его ещё года четыре буду побеждать.
Серые глаза блестят в притворных карельских сумерках, но я, грешный человек, смотрю ниже. В прошлые дни, когда купались, мельком видел её совсем обнажённой и никогда бы не подумал. И сейчас то, что выступает под кофтой…
– Повезло, – говорит она, перехватив мой взгляд. – Осталась как у девчонки.
– Ты и есть девчонка, – отвечаю и, не слыша возражений, прикасаюсь через тонкую ткань. Женя вздрагивает, закрывает глаза.
– Нет, слушай, – шепчет, отодвигаясь. – Вдруг кто выйдет? – и кивает на палатки. Но там тихо, никто даже не храпит, и Женя обхватывает руками мою шею. Крепко, и чувствую: есть ещё запас. Немалый.
– Не страшно? – она и впрямь добавляет усилий.
– Нет.
– И правильно, – говорит Женя, ослабляя нажим. – Я ведь добрая.
– А где он сейчас? – спрашиваю. – В смысле, сын.
– В лагере. Спортсмен у меня, лыжник. Кстати, не мешало бы его подтянуть по русскому, литературе.
– Попробую.
– Напросилась, да?..
С минуту молчим, затем Женя, тронув пальцем мою щёку, задумчиво произносит:
– Надо же, как оброс за несколько дней… Никогда такого не видела.
– Хочешь, побреюсь? Взял станок на всякий случай.
– Не надо, так интереснее. Дома побреешься.
– А как зовут сына?
– Как тебя.
И снова молчим. Слышно шевеление в палатках, будто сейчас кто-то выйдет, – молчим, не двигаемся. С Ладоги налетает ветер, свистит в вершинах сосен, хлопает тентами – молчим. Над ухом звенит комар – и не поймать, руки заняты. Обернувшись, резко сдуваю. И как будто подаю сигнал: Женя вся подбирается и встаёт, задевая плечом мою скулу.
– Извини. Я пошла, спокойной ночи.
Кладёт мою куртку на бревно, поправляет рукав, упавший наземь. Разворачивается к своей палатке: там спит бездомная Инна. Спала, когда Женя заглядывала в последний раз, так будет точнее. Редакторская привычка к маниакальной точности в текстах перешла и на жизнь. А в моей палатке, тоже двухместной, – пусто.
– Подожди, – вскакиваю следом, обнимаю, стягиваю косынку. Губами касаюсь волос, горячей шеи. – Женя, куда спешить, завтра же отдыхаем.
– Так нечестно, – отвечает она, не пытаясь освободиться. – Я всё о себе рассказываю, а ты нет. Вообще как партизан. Откуда я знаю, кто ты такой?
А в самом деле, почему не рассказываю? Но задуматься некогда.
– Женя, – говорю как можно убедительнее. – Не хочу сейчас уходить в прошлое, слишком хорошо здесь. С тобой. Мало ли, что там было. Я постепенно всё расскажу, в городе.