– Откуда это? – спросил, поцеловав его. Таня улыбнулась:
– Ерунда. Берег обвалился, съехала вниз и оцарапалась.
– Ничего себе… И какая высота?
– Метра два, наверное. Ещё на коленке, видишь? Другой случай, неудачный прыжок.
– А мои шрамы почти все на левой руке, – сказал я.
– Почему?
– Правша. Вырезал корабли из деревяшек, нож иногда соскакивал, чиркал по левой… в общем, ей не везло.
– И вот здесь, – сказала Таня, раздвинув волосы надо лбом. – Совсем глупо: ехала на велосипеде, колесо в яму на полном ходу – и рыбкой через руль, да ещё двухколёсный друг на меня сверху. Хорошо, без сотрясения… Руку сломала, но срослась как новенькая.
– Когда?!
– В седьмом классе весной. Ходила в гипсе, не помнишь?
– Нет…
– Если бы ты ходил с перевязанной головой, тоже бы не заметила.
– А вообще без головы?
– Тогда может быть.
– Я сейчас без головы.
– Немножко оставь, ладно? Чтобы поступить и учиться. Ради меня, если сам не хочешь.
– Хочу.
– Значит, не теряй всю голову. Сейчас сварю кофе, настоящий, как у Аси, только без этого, – прикоснулась к горлу, – понимаешь? Надо одеться, Саня, Санечка, пусти…
Потом, с чашками в руках, мы глядели в окно на Яхтенную бухту. Каждую зиму здесь останавливалась одна и та же стая шипунов, год от года более многочисленная. Некоторым, прилетавшим не первый раз, мы дали имена: самый большой, с чёрной отметиной на шее, лебедь звался Петровичем, его подруга – Машкой… В позапрошлом январе ударил необычно сильный мороз, бухту можно было перейти с берега на берег по льду, и мы вместо школьных занятий разбивали его, носили пленников в котельную, где в пустом зале они отогревались и пережидали непогоду, а двое повредивших крылья жили в Солнечном целый год до возвращения стаи. Нынешняя зима была милосерднее, огромные птицы сами расчищали пространство, и в качестве дружеской помощи яхт-клубовцы ежедневно обходили место зимовки на четырёхвёсельном яле, превращённом в ледокол. Послезавтра, если не ошибаюсь, моя очередь…
– Ты уже смотрел? – спросила Таня. Я обернулся и увидел у неё в руках пришедший сегодня первый номер «Юности» с абстрактным рисунком на обложке.
– Не успел пока.
– Я ведь купилась. – Таня раскрыла журнал и, найдя страницу, актёрским голосом произнесла: – «Всякий знает в центре Симферополя, среди его сумасшедших архитектурных экспрессий, дерзкий в своей простоте, похожий на очиненный карандаш, небоскрёб газеты „Русский Курьер“». Ты знаешь?
Я покачал головой.
– А я сначала задумалась, где могла его видеть?.. Потом въехала, что это альтернативная история. Ну, как будто большевики не взяли Крым и он превратился в самостоятельное государство под боком у Союза, невероятно процветающее. Только стала читать, перед твоим приходом.
И мы, сидя на кровати, продолжили читать вдвоём. Андрей Лучников, сорокашестилетний холостяк, издатель «Русского курьера», проснулся на верхнем этаже небоскрёба, поговорил по телефону с отцом, сел в спортивную машину диковинной марки и в сплошном автомобильном потоке двинулся по многоэтажным транспортным развязкам и высотным фриуэям. Free way – свободный путь, бесплатный, – мысленно перевёл я. Удивительные слова об экономическом буме ранних сороковых… Войны, что ли, не было совсем? А впрочем, в параллельной истории может делаться что угодно. Я обнял Таню за плечи, но она вся была там, на страницах. Невиданные картины сказочно благополучного Крыма, надо же такое выдумать! – а герой словно недоволен, чувствует вину перед огромной, угрюмой страной на севере… Вот он доехал, увидел отца и сына, где-то долго пропадавшего, – дед и внук поразительно похожи друг на друга и, кажется, имеют больше общего между собой, чем все отцы и дети. Сын привёз двух девушек, они плавают голышом в бассейне… Семейный обед с приглашённым гостем сменяется серьёзным, жёстким разговором. Твоей политикой недовольны влиятельные люди, – объясняет гость, – готовится покушение… Я почувствовал, как неторопливо и мощно взводится пружина, набирая энергию, которой хватит до конца и дальше, за границы романа; нечто подобное есть в одной хорошей книге, где Анна, приехав мирить с женой непутёвого брата, встречает на вокзале судьбу в лице Вронского, или в другой, где Ипполит Матвеевич, направляясь в Старгород за тёщиными сокровищами, неотвратимо движется навстречу великому комбинатору… Они едут, преследуя важную цель, – к ней-то пружина и крепится, хотя раскрутиться может совсем в другую сторону. А мой Олег зачем приехал в новый город? – подумал я. – Перевели служить родителей – это не зачем, а почему. Но тут же нашёл оправдание: те герои взрослые, а ему двенадцать, какая в эти годы может быть цель? Причины вполне достаточно.