– А если в городе у тебя семья и трое детей?
– От трёх разных жён, – и мысленно бью себя по лбу.
– Не смешно.
– Нет троих детей. Есть дочка Настя, пять лет. А с её мамой я два года как разведён. Вот моя история.
Женя молчит. Я чувствую, какая нежная у неё кожа там, где шея переходит в плечо. Пахнет немного дымом, хвоей, апельсиновым мылом. Голова кружится. Я осторожно вытягиваю краешек Жениной кофты из брюк, продеваю внутрь ладонь. Другой рукой поворачиваю её голову к себе, целую в уголок рта. Женя вздрагивает и, чуть помедлив, шепчет:
– Пусти. Я должна подумать.
Вспоминаю: «Меня попробуй не отпусти». Не буду держать. Ослабляю руки: можешь сама отодвинуть, если захочешь.
Женя глубоко вздыхает, успокаиваясь. Потом отодвигает руки, отходит на шаг, оборачивается.
– Спокойной ночи, – говорит она. Лицо у неё невесёлое. А у меня?.. Кажется, догадываюсь. Потому что Женя порывисто шагает вперёд и вновь обнимает меня за шею.
В палатке тихо. Любой шорох, который мы издадим, сомнёт ночной берег, как бумагу, – так мне кажется. А за стенами разгулялся ветер, и это хорошо: вряд ли мы совсем не шумели ещё несколько минут назад.
Здесь даже светлее, чем снаружи, будто мы, с двух сторон залезая в палатку, напустили слишком много света и заперли его. Но он какой-то нереальный, призрачно мерцающий, или просто я до сих пор не могу понять, как и почему всё получилось. А когда пойму…
– Мне удобно, – шепчет Женя, устраиваясь головой на моей руке. – А у тебя есть подушка?
– Нет, я куртку кладу.
– А где куртка?
– Блин… На бревне оставил.
– Сходи забери.
– Да ну, лень. Ничего с ней до утра не случится.
– А если дождь?
– Думаешь, будет?
Она пожимает плечом:
– Ты видел, Гриша накрывал фигвам?
Гриша – это хиппи-отшельник из нашей бухты. Ему пятьдесят два года, и, если приглядеться – он далеко не дед: немного сутулый, сухопарый, прочный, с тёмными узловатыми ручищами. Но снаружи весь потёртый, и когда седеющие волосы не перехвачены лентой, то и глаз его не видать. Женя права: вечером они с Игорем укрощали на ветру, стелили на брезентовую палатку громадный синий чехол от упаковки гипрока, привязывали его к тем же вбитым в землю кольям, что держат верёвочные оттяжки.
– У него к дождю бессонница, – говорит Женя, – скоро вылезет курить.
– Ты его знаешь?
– Третий год. Потом расскажу, забери сейчас, ага? Только не попадайся ему, а то знаешь какой говорун! Где он только не был: в Китае, на Северном полюсе…
В другой раз я бы охотно послушал бывалого человека, но, понятное дело, не теперь. Расстёгиваю клапан, беру полотенце и босиком выскальзываю наружу. Для начала надо заглянуть в лес, спрятаться за сосну потолще… Хе, трудно что-то из себя выдавить после пяти дней непрестанной ходьбы. Возвращаюсь к костровищу. Забрать куртку с бревна – секундное дело, но затем я сбегаю по крутому откосу к Ладоге, присаживаюсь на камне у воды и умываю лицо. Может быть, успокоюсь. Пройдёт желание вскочить и крикнуть так, чтобы волной окатило рыбачий посёлок, чьи огни горят на дальнем мысе.
Что-то ведь со мной произошло в последний год-полтора, я не замечаю этого в зеркале, когда бреюсь, но часто так думаю. Произошло. Знакомлюсь с девушкой – и первое время всё хорошо, то есть первые минуты, максимум полчаса, но вот они проходят, и я вижу перед собой очередную честную, добрую, порой даже весёлую и всё равно наводящую уныние дружбу до горизонта или, может быть, дальше. Сколько их уже набралось! Не меньше десятка. По этой причине и к Женьке не подкатывал, любовался со стороны, чтобы потом не расстраиваться. Но всё вышло как-то случайно. Или это судьба?
Поднимаюсь. Ладога качается перед глазами и вдруг кажется воронкой, из которой вот-вот уйдёт вода. Мигом скидываю одежду, забегаю в озеро по грудь, окунаюсь, затем на берегу бешено растираю себя полотенцем, одеваюсь в том же темпе и мчусь наверх. Гриша, наверное, вылез из брезентовой берлоги. На всякий случай облетаю стоянку по широкой дуге и захожу к палатке с тыла. Тоже мне партизан.
Жени внутри нет. Провожу рукой по коврику – точно нет, одна камуфляжная бандана лежит на спальном мешке. Нарочно отправила меня за курткой, чтобы улизнуть… Но через минуту снаружи раздаются мягкие шаги, кто-то приспускает молнию на входе, и я слышу знакомый шёпот:
– Сань… Это ты здесь?