– Найдётся, – сказала Света на прощание, – подожди ещё несколько дней. Спрошу наших, вдруг кто знает?
– Спасибо, но не надо, – ответил я и, придя домой, несколько дней по инерции думал, что и правда сейчас повернётся ключ в скважине, откроется дверь. Свой ключ, уходя, Таня оставила, но вдруг есть запасной… Я даже звонил ей, но телефон был выключен или вне зоны действия сети.
А потом меня накрыло. Не дождавшись, собрал её забытые вещи – что-то из одежды, белья, – сложил в пакет и вынес к свалке: может быть, кому-то пригодится. Туда же отправились барабаны. Книги сохранил, но несколько тетрадей, все письма и фотографии сжёг за городом на костре. Их было так много, что дома просто бы не справился. Возвращаясь электричкой, с похудевшим вдвое рюкзаком, не чувствовал ни раскаяния, ни вины. Тем же вечером напился в чудовищную сине-зелёную водоросль. Никогда ещё таким не был и потому не знал, как поведу себя, что буду делать: может, захочу прыгнуть в Зимнюю канавку или набить лицо первому встречному?.. Агрессия наружу не полезла, видно, нет её в моей природе, а вот желания излить душу целому свету – хоть отбавляй. Сохранились обрывки воспоминаний о том, как привязался к студенческой компании, тоже не очень трезвой, не давал покоя рассказами и в конце концов меня стали чуть ли не волоком таскать за собой, прикрывая от милиции. Проснулся с набитым булыжниками черепом в незнакомой квартире, и улыбчивая девушка поднесла стакан пива со словами: «Подобное подобным». Запах подобного был так ужасен, что я прошептал: «Оставьте, дайте спокойно умереть…» – однако не умер и через полчаса вполне бодро ходил, разговаривал, пил чай. Голова совсем не болела, только спиртного не мог видеть ещё месяца три и понял, что алкоголь – не моя стихия. Никаких моих заслуг в этом нет, ни силы воли, ничего особенного, просто так устроен организм.
Позвонил Таниным однокурсницам, чьи телефоны помнил, – новостей не услышал ни от кого. Позвонил Лере, с которой Таня всё время была на связи.
– Да что ты говоришь! – ахнула Лера. – Нет, не знаю… Как раз собиралась позвонить, закрутилась, три недели не разговаривали…
– Теперь бесполезно звонить. Если только нет секретного телефона.
– Не слышала о таком… Свяжись с родителями, вдруг что-то подскажут?
– Не хочу.
Адрес Таниных родителей я помнил частично: город, улица. Мог бы попробовать найти дом с квартирой, не такой огромный Елец. Но должна быть и гордость хотя бы маленькая.
– Ну как знаешь, – ответила Лера, – я всё-таки поинтересуюсь. Если что, скажу.
Мы попрощались, и я решил больше никого не спрашивать. И оставаться на Севастьянова не было смысла, так что я сдал квартиру хорошей молодой семье и вернулся в прежнюю. Поселился в той комнате, где семь с половиной лет назад, во время нашего первого совместного прилёта, останавливалась Таня и сравнительно недавно четыре месяца мы жили вдвоём. О ней тут напоминало всё, даже вид из окна, но что поделаешь… Весь мир точно так же напоминал о ней.
Родителям и бабушке с дедушкой я объяснил так: ничего страшного не произошло, мы всего лишь выросли и оказались разными. Не осталось общих интересов, ничем больше не можем друг друга удивить. Нет, не ссорились, просто решили, что теперь у каждого будет своя жизнь.
И начал эту собственную жизнь. Первые дни досадовал на себя за то, как поступил с Леной Гончаренко. Мог бы увидеться, когда приезжала в Питер, мог переписываться, поддерживать надежду. Уверен, она бы тогда не вышла за своего лейтенанта, никуда не уехала и сейчас по первому слову прилетела бы, ни о чём не спросив. Я бы сам рассказал всю правду до малейших подробностей. Глядишь, осталась бы навсегда… Её письма, ни о чём не говорящие прямо, были полны намёками, рассыпанными между строк. Я на время перестал думать о Тане, мысленно проигрывая другой вариант судьбы, и, хоть дверь закрылась, прикидывал шансы влезть через окно. Если бы Ленка написала!.. Я, наконец, понял, что в ней есть такое, чего не было в Тане. С Таней никогда бы не позволил себе расклеиться: стыдно, неловко. С Леной – один раз в жизни можно.
По вечерам выходил во двор, присоединялся к компании волейболистов лет от пятнадцати до сорока. Одна высокая старшеклассница, игравшая то с нами, то с ребятнёй в какие-то свои догонялки – очень бледное подобие наших, южных, искромётных, – была похожа на Лену не только внешне, но и тем, что, даже подбрасывая мяч, вызывала желание немедленно спасти её от мяча. В игре мы часто оказывались рядом, переглядывались, пасовали друг другу, однажды я проводил её до парадной мимо косо глядевшей девицы, которой на ходу был показан язык. На следующий день вдвоём прогулялись вокруг школы, поговорили о причастных и деепричастных оборотах, и по алгебре-геометрии я мог кое-что подсказать. Кажется, эта юная душа видела во мне дядьку – может быть, весёлого и симпатичнее гориллы, но всё-таки человека другого поколения.