С того дня мне стало везти. Голубь, севший на подоконник, столь изумлённо приоткрывал клюв, что так и хотелось нахлобучить на сизую голову корону какого-нибудь незадачливого сказочного царя. Белый шар одуванчика попадал в фокус именно в то мгновение, когда отпускал на волю десяток парашютистов: одни только выбираются из толпы, другие готовы оторваться, а третьи выходят размытыми: они уже свободны, летят за край снимка… куда?..
И я стал разборчивее, что попало уже не снимаю. Перешагиваем мелкий ручей с берегами, заросшими тысячелистником, – мимо толстого шмеля, долетевшего сюда прямиком из Калифорнии, пройти не могу. А если чуть наклонить стебель и целиться снизу, резко очерченное соцветие наложится на тёмный, испещрённый сквозными просветами лиственный свод, будто в нём отразилось сорок тысяч белых соцветий, или же это звёздное небо…
– Иди сюда скорее! – шёпотом зовёт Женя. Сидя на корточках перед камнем, она гипнотизирует взглядом огромную лягушку – не лягушку, форменного бегемота из басни. Помнит моё обещание… Когда подхожу, модель решает, что это уже слишком, подпрыгивает и глухо шмякается на землю.
– Сидеть! – шёпотом рявкает Женя. Лягушка, потрясённо моргая, позволяет перенести себя обратно на камень и стоически терпит все фотомучения: и макросъёмку, и долгую выдержку. Как будто даже улыбается… Наконец, она свободна.
– Как тебе это удалось? – спрашиваю Женю.
– Не знаю… В первый раз такое. – Она вдруг приваливается ко мне спиной, запрокидывает голову и начинает трястись. – Ой, не могу!.. Держи меня!..
Эхо звенит и гудит в лесу, и до цели мы добираемся порядком изнемогшие. А цель нашей прогулки – огромная, розовато-серая в крупных блёстках, гранитная глыба; снизу она кажется не меньше трёхэтажного дома. Обращённый к Ладоге крутой скат напоминает профиль знакомого, но я не могу вспомнить имя: мешает нарисованный каким-то умельцем полуиндейский, полуегипетский глаз. Без лестницы к нему и не доберёшься.
– Всё, надо успокоиться, – говорит Женя, – а то не сможем залезть.
Стараясь не ломать черничные кусты с новорождёнными ягодами, обходим скалу: с другой стороны она столь же крута, но снабжена выступами, по которым можно карабкаться. Я мысленно прикидываю маршрут. Можно, в Крыму по таким лазал, только не забыл ли, как это делать?..
– Давай за мной, – говорит Женя, ступает на нижний порожек, примеряется, тянется – и вдруг, ловко работая локтями, переливаясь гибкой спиной, с необычайным проворством летит вверх тем путём, что я и наметил. Вот она уже там и машет рукой. Я ползу следом, придерживая зубами сумку с фотоаппаратом.
– Ну ты даёшь! – говорю, оказавшись наверху. – Никогда такого не видел.
– Так я же в прошлом как бы звезда, – отвечает Женя, стягивая майку. – Разве не говорила? Чемпионка всего по скалолазанию. Обо мне в газетах писали, по телевизору тоже…
– Когда ты всё успела?
– Старалась. – Женя пожимает плечами и, наклоняясь, расшнуровывает кроссовки. – Главные успехи были в старших классах.
– А сейчас?
– Лазаю для себя. С большим спортом завязала, когда в третий раз выбила один и тот же палец. Для работы нужны здоровые руки. А эта скала – моё любимое место.
– Как ты её нашла?
– Гриша рассказал два года назад, пошла по берегу и увидела. Хорошо тут, давай загорать.
– Женя, ты училась в Первом Медицинском? – спрашиваю, сидя на шершавом граните.
– Нет. Почему так думаешь?
– Просто единственный медицинский вуз, который знаю.
– Я училась в академии имени Мечникова, вот тебе второй. Повышала квалификацию в Военно-Медицинской академии, вот третий.