Слева от вагончика многие ряды были убраны, стояли как бы сонные и похудевшие, справа же бесчисленное множество тяжёлых гроздьев глядело на нас, а сколько пряталось в листве, можно было догадаться по объёму. Ровная площадка перед нами была заставлена погрузчиками, тракторами, бензовозами. Ближе к первым столбам высились горы поддонов и деревянных ящиков: глубоких, как прямоугольные ведра, – для винных сортов, и широких, плоских, с торчащими по углам столбиками – для столовых. Работники потихоньку разбирали эти горы, растаскивали на кучи поменьше. Каждый из них, как я понял, знал свою задачу и не нуждался в указаниях бригадира.
Миша уехал, и мы с Таней подошли к Пинчуку. Кроме тельняшки, усов и коричневой физиономии, у него оказалось ещё немалое пузо. На вид он был лет пятидесяти, и я с первого взгляда понял: мужик себе на уме, от такого не жди добродушной улыбки и гостеприимства. Наоборот, прежде чем что-то сказать, десять раз подумай: как бы не нарваться на грубость. И всё равно реакцию не угадаешь. Я никогда не умел строить отношения с такими людьми, да особо и не хотел, со временем научился держаться так, что они сами считают за лучшее меня не трогать.
Но до той поры было далеко, и Пинчук глядел на меня недоверчиво, явно жалея, что уже не мичман, а я не матрос. Я буквально видел, как в его черепушке крутится что-то вроде «упал – отжался», и отожмись я хоть восемьдесят раз, хоть сто – ни в чём бы его не убедил. А может быть, он вовсе обо мне не думал, я просто много воображал.
– Вы не умрёте тут, детский сад? – ворчливо сказал он наконец, вынул из мешка, стоявшего у двери вагончика, пару брезентовых рукавиц и кинул мне: – Лови, это на всё время!
Я поймал: рукавицы оказались чистыми, жёсткими, пахли отчего-то канцелярским клеем. Разорвал связывавшую их нитку и сунул внутрь ладони, подвигал пальцами, сжал кулаки: тесновато будет. Впрочем, разношу, не стану просить, чтобы поменял.
Тане досталась пара вязаных перчаток и чудовищный секатор с лезвиями грозными, как касаточья пасть. Мы расписались в журнале безопасности. На предыдущей странице в наших графах расчёркивались Марина и Олег, ручка едва писала, и Марина в нетерпении прорвала бумагу. Мы с Таней, как могли похоже, скопировали их автографы.
– Иди вон туда. – Пинчук взял Таню за плечо и указал свободной рукой на группу женщин в зелёных халатах и косынках. Женщин было не меньше полусотни. Они стояли возле самой большой горы ящиков и шумно, перебивая друг дружку, разговаривали. Слов я не разбирал, но слышал и молодые звонкие голоса, и надтреснутые, почти старушечьи. И вдруг все грохнули хохотом, словно кто-то рассказал очень забористый анекдот.
Пинчук ухмыльнулся и пробормотал: «Вдуть бы как следует…» Затем вновь стал хмурым и обратился к Тане:
– Рано тебе такое слушать. Спросишь Лидию Сергеевну, она поставит на ряд. Поняла?
– Так точно! – Таня по-военному отдала честь и направилась к женщинам, едва не пританцовывая.
– А ты иди… – начал Пинчер, обернувшись ко мне, но прервался. – Гриша! – окликнул он рабочего в синем комбинезоне и белой кепке козырьком назад, перепачканной зеленью. Тот обернулся: помладше бригадира, с меня ростом, но худой и потому кажется высоким. Тонкое лицо и очки в серебряной оправе на длинном носу.
– Гриша, молодого в пару возьмёшь?
– А почему бы нет? – тенором отозвался рабочий. – Как зовут? Саня? Давай за мной, Саня, будем множить закрома Родины.
– Только не на ноль! – крикнул вслед Пинчук.
Когда мы только приехали, мне казалось, что людей на винограднике много, но в действительности их было страшно, невероятно много, как муравьёв на лесной тропе, и все суетились, на первый взгляд, без плана и мысли, таская в разные стороны угловатые деревяшки. Но, приглядевшись, я увидел в их действиях и мысль, и стройность, и знание своего манёвра, и перестал обращать на них внимание. Работы действительно было невпроворот.