Я не всегда ощущал её. Когда мы с Таней перекидывались шутками, оказываясь рядом на винограднике, или разговаривали, держась за руки, по пути к её дому на Морской, трещины не было и в помине. Я проверял, осторожно нажимал воображением на это место, как в детстве языком на новенький, ещё непривычный зуб, – нет, и правда нет! Не дурак же я, чтобы на что-то променять это чувство душевной близости и одновременно свободы. Как они могут сочетаться, я не представлял, но ведь сочетались, ничуть не мешая друг другу. И после расставания чувствовал свободу и недоумение: неужели можно допустить хоть что-то иное, кроме этих умных тёмно-серых глаз, горячих рук, звонкой и быстрой речи? Теперь и не будет иного, никогда не будет! После ночи, проведённой в Таниной комнате, этого настроения хватило на несколько дней, но они прошли – и, пожалуйста, всё вернулось: знакомая трещина, лунная даль, озноб от ночного ветра…
В мыслях я очень мало беседовал с Леной, не обсуждал прочитанные книги, не делился планами на будущее. Я представлял её удивительные при светлых волосах зелёно-карие глаза, чистую, нежную линию подбородка и шеи. Вспоминал удары её кулаков по моим ладоням – очень старательный, крупный дождь. Рисовал в мыслях её необыкновенные ноги, однажды навестившие мой диван. Отматывал плёнку в начало сентября и выбирал подходящий случай, чтобы всё-таки явиться спасителем. Иногда фантазия била совсем далеко, забрасывая нас в Питер: я показывал Эрмитаж и Петергоф, мы ходили по знакомым мне разводным мостам и достоевским дворам, которые до сих пор я не видел, но знал, что они есть. Лена, смертельно уставшая от ходьбы и впечатлений, едва стоящая на своих невозможных ногах, была, тем не менее, рада заглянуть ещё в одно прославленное место на другом конце города, и лицо её сияло такой благодарностью и готовностью на всё… А иногда и Питер был не нужен, чтобы случайно встретить её на серебряном пляже. Губы совсем близко, чувствую на щеке дыхание… А что потом?
Здесь воображение, как правило, заканчивалось, и я напоминал себе продавца фруктов, который, глядя на девушку перед прилавком, называет новую и новую цену: «Десять рублей. Семь. Четыре! Рубль!!» – и, вытерев руку о халат, вновь равнодушно произносит: «Десять рублей». Есть такой анекдот.
Настроение колебалось между семью и четырьмя, когда мы с Леной начали урок. Она заметно отставала почти по всем предметам, что неудивительно: её прежняя школа была куда слабее нашей. За время болезни подтянулась, но трудно шла информатика, о которой никто в Весёловке, кажется, и не слышал. У нас тоже не всё было разумно: писать программы без компьютеров, не имея возможности даже увидеть на дисплее Hello world, – довольно странное занятие. Почему не было компьютеров, я не знаю. Военная часть могла приобрести нам хоть десять «Агатов», но если до сих пор не пошевелилась – значит, был в этом некий умысел. Возможно, адмиралы нашей школы боялись, что мы, получив в распоряжение ЭВМ, тут же станем делать на них что-то антиправительственное… Но я чувствовал, что в дальнейшем информатика пригодится, и смирился с нашими теоретическими уроками, помня, как ещё лет десять назад сидел на стуле, вертя перед собой игрушечный руль, – и верил, что действительно еду, и это было интересно. Вот и сейчас надо так же: верить и давить на газ.
Я поделился этой мыслью с Леной, она улыбнулась. В комнату постучалась Полина Сергеевна и, приоткрыв дверь, сказала:
– Ребята, я выйду часа на полтора, вы тут сами посидите, хорошо?
– Да, конечно, – ответила Лена.
Когда мы остались вдвоём, я подумал вслух:
– Кажется, Полина Сергеевна рада, что ты здесь. Так бы, наверное, скучала. Неожиданная пустота…