– Может быть, – кивнула Лена.
– Динка точно рада, – сказал я, погладив серенькую кошку Оксаны, запрыгнувшую на стол, – есть с кем поиграть.
– Да, она любит… – И после секундной паузы Лена тихо добавила: – Мне было так неловко первое время.
– Но сейчас привыкла?
– Наверное. Так благодарна, вообще… Не забуду никогда.
Мы продолжали. До программ Лене было ещё далеко, она переводила лёгкие алгебраические задачи на язык алгоритмов. Сидя за столом, прикусывала карандаш, мягко барабанила пальцами по лакированной доске, хмурилась, принималась быстро писать, всё стирала и вновь думала. Я заглядывал в тетрадь, касаясь то плеча Лены подбородком, то щекой – перетянутых красной резинкой волос.
– Не мешаю?
Лена покачала головой. Я не чувствовал в ней желания отстраниться, как, впрочем, и обратного. Отодвинулся сам и увидел её всю – в голубой блузе-толстовке, рубчатых серых колготках и белых шерстяных носках. И вновь заглянул в тетрадь.
– Помнишь двоечку? – спросил я, наконец. – Попробуй изложить её алгоритмом. Лучше графически.
Лена справилась довольно легко.
– Молодец.
– Я повторяю иногда, – сказала она.
– Давай на практике? Небольшая физкультурная пауза.
– Хорошо, – ответила она, поднимаясь.
Я выставил ладони:
– Тогда поехали. Сначала медленно…
В этот раз её удары напоминали скорее град, чем дождь. Вспоминала, мои руки подтвердят. Быстрее, быстрее, не забывай доворачивать… Потом она чуть закашлялась и сказала:
– Сейчас пройдёт… минутку… Уже гораздо лучше, чем было.
Съела таблетку пектусина, глотнула воды из пиалы, стоящей на столе и, обернувшись ко мне, вновь подняла кулаки к подбородку.
– Но знаешь, – пересказал я то, что слышал от Кубы, – на тренировках по мешку, а я у тебя сейчас в роли мешка, можно показывать чудеса. Когда перед тобой настоящий человек, которому надо сделать больно, а он ещё может в ответ, это совсем другая психология. Ты представь, что я серьёзный враг, и ударь как следует.
– Ну, я не знаю… – замялась она.
– Попробуй.
И, чтобы подразнить, слегка уклонился и кончиками пальцев задел её бок. Лена поёжилась.
– Не стесняйся, давай.
Повторил, ещё раз… Всю науку Лена тут же забыла, её ответное движение напомнило взмах крыла бабочки. Дальше она только сжималась, отступала, тихо айкала и, коснувшись лопатками стены, в один миг напряглась и затвердела.
– Не надо, – прошептала она, почти не размыкая губ, – пожалуйста…
И так взглянула на дверь, что я подумал: неудобно именно здесь.
– Хорошо, извини, – сказал я. – Ты не обиделась?
Она покачала головой.
– Работаем дальше?
– Да, – ответила Лена, садясь за стол.
Когда вернулась Полина Сергеевна, мы решали задачи с таким видом, будто ничем другим и не занимались, и стрелка моего душевного барометра, так и не пройдя верхней точки, кое-как отползала вниз. А, уже собираясь уходить, я обратил внимание на стопку «Юностей», лежащих на тумбочке; мы все выписывали и читали примерно одно и то же.
– Читаешь? – спросил я.
– Иногда. Здесь много всего…
– Не знаешь, с чего лучше начать?
Лена кивнула. «Она кивнула своей головой», – как я однажды перевёл фразу из какой-то английской повести, которую взялся читать со словарём, но бросил после нескольких страниц.
– Можно, я подскажу?
И, получив разрешение, быстро нашёл два прошлогодних номера: с рассказами Владимира Набокова, к первому из которых, «Пильграму», подступался несколько раз, пока не распробовал, но уж потом меня было не оттянуть, и «Воспоминаниями» Надежды Мандельштам.
Глава пятая. ПОДВАЛ
О том, что голос у меня не самый обыкновенный, я догадывался и прежде. В один из первых дней сентября мы спели на ранчо несколько песен в дырочку Мишиного двухкассетника, потом слушали запись, узнавая себя и остальных. Я различал голоса так ясно, будто видел посуду на столе. Голос Марины – хрустальный бокал, Миши – чуть покосившийся на бок кофейник, Тани – электрический прибор наподобие тостера. Светы Шульц – ваза с абрикосовым джемом, Олега – сойдёт, пожалуй, за гранёный стакан… А где же мой?! Я растерянно шарил мысленным взором по скатерти, пока не сообразил, что мой голос – это стол.
И вот теперь, едва я даже не спел, а лишь осторожно, пробуя и примериваясь, выдохнул начальные звуки в микрофон, как этот стол, брыкаясь всеми четырьмя ногами, полетел из гулкого угла мне точно в голову. Будто я очутился в кино, посреди какой-то салунной драки… Машинально сделал движение уклониться и, конечно, сбился и замолчал на середине первой строки.