⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
«Летними театрами» на лагерном жаргоне называли ямы для сжигания трупов. Зондеркоманды каждый день вытаскивали из бараков новых умерших и на телегах вывозили их к ямам. И во время этой своей работы они должны были громко кричать: «В летнем театре премьера!» Это означало, что прибыла новая партия трупов. Если работники зондеркоманд не кричали, их избивали охранники. Такой жестокий эсэсовский юмор.
Лагерный крематорий не справлялся с огромным потоком убитых. В нем сжигали тела только тех, кого убивали в газовых камерах — женщин и детей. Их сразу по прибытии отправляли в душегубки. Эсэсовцы расстреливали только мужчин. Многие из охранников были семейными людьми, поэтому участие в расстрелах женщин могло нанести им психологическую травму. Тела из газовых камер работники зондеркоманды грузили на дрезины и по рельсам доставляли в крематорий. Мужские трупы из расстрельных рвов тащили к ямам. «В летнем театре премьера!» — кричали при этом.
Но сейчас никто ничего не кричал. Все спешили. Лагерь эвакуировали вглубь страны. Накануне вечером на поезд погрузили еще живых и здоровых заключенных. А ночью началась бойня. Солдаты рыскали по опустевшим баракам в поисках спрятавшихся узников. Найденных заключенных для экономии патронов забивали прикладами и [закалывали] штыками. Мертвых выволакивали наружу, раздевали и складывали на грузовики, которые вывозили трупы к летнему театру.
Огромную яму заключенные вырыли посреди лагеря, недалеко от плаца почти месяц назад, когда стало известно о приближении фронта. Пустая, она казалась очень глубокой. Стоя на ее краю, было сложно рассмотреть дно, скрывающееся во мраке. А сейчас яма была почти полностью завалена трупами. Над ямой даже поставили крышу на толстых деревянных столбах, чтобы ее содержимое не было видно с самолетов. По каким-то причинам трупы в ней не сжигали, их просто складывали ровными штабелями друг на друга.
— Много еще? — спросил офицер-новичок. Прибывший в лагерь неделю назад, он отвечал за эвакуацию.
— Последняя партия, герр штандартенфюрер, — подобострастно отвечал ему стоящий рядом командир зондеркоманды Драган, лагерный капо, староста барака, — только что очистили тифозный барак.
Офицер молча кивнул. Тифозным бараком называли место, куда свозили всех больных и раненых лагерников. Там даже не было нар, просто земляной пол, на который укладывали умирающих. Раньше его называли мертвецким бараком или просто мертвецкой. Когда-то в лагере был детский корпус, в котором содержали детей-доноров для отбора крови для раненых немецких солдат. Однажды среди них вспыхнула эпидемия тифа, большинство из маленьких заключенных умерли, остальных переправили в другие лагеря. Больных умирающих детей свозили в мертвецкую члены лагерной зондер-команды. Некоторые отказывались в этом участвовать. Таких убивали, не раздумывая — на их место всегда находилось много добровольцев. Работа по уничтожению трупов считалась среди заключенных легкой, работники зондеркоманды жили в отдельных бараках, получали повышенные пайки, куда входили даже сигареты и кофе. После эпидемии тифа мертвецкий барак стали называть тифозным, а в бывшем детском корпусе с тех пор содержали русских пленных — их всегда держали отдельно. Русские были способны подбить других заключенных на бунт.
— Вот, — указал Драган на подъезжающий к яме грузовик, — последний, герр штандартенфюрер.
Заключенные открыли борт грузовика, на землю с глухим стуком рухнули несколько голых костлявых закоченевших трупов. Их подняли за руки и за ноги, с размаху бросили в яму. В кузов поднялись узники и начали выбрасывать из него все новые тела. Никто и не заметил, что среди них был еще живой человек, хотя он мало чем отличался от окружавших его мертвецов. Последние четыре дня он пролежал в тифозном, голый и обессиленный. Тело его походило на туго обтянутый тонкой серой кожей скелет. Во время ночной зачистки в тифозном орудовала зондеркоманда, солдаты туда не совались. Драган ходил между умирающих и добивал еще живых, разбивал им головы молотком. Его подчиненные занимались тем же. Командир лагерной зондеркоманды, то ли серб, то ли бошняк, то ли кто-то еще, был, пожалуй, самым презираемым другими узниками местным обитателем, трусливым и жестоким, мразью и садистом, хуже любого эсэсовца. Он был дотошным и внимательным к своим обязанностям, но даже он не заметил, что один человек в тифозном все еще жив. А тот лежал среди трупов и слушал, как с треском разбиваются под ударами молотков головы его еще живых товарищей.