Теперь этот человек лежал возле самого края кузова грузовика. Ударом ноги его столкнули на землю. Он рухнул лицом вниз, в сырую холодную грязь. Только-только начался апрель, но его голое безвольное тело почти не чувствовало утреннего холода. Оно уже не принадлежало ему, он его не контролировал, сил хватало только на то, чтобы мелко дышать, короткими толчками с болью втягивать в себя воздух. Цепкие пальцы схватили его за лодыжки и потащили по земле. Краем глаза он заметил начищенные до блеска офицерские сапоги. Рядом с ними стояла еще пара чьих-то худых ног, одетых в полосатые брюки от лагерной робы и обутых в старые рваные башмаки. Это были ноги Драгана.
— А ты почему не работаешь, скот? — обратился офицер к старосте, — Полезай в яму!
Драган, видимо, считал это ниже своего достоинства, однако пошел работать на разгрузке трупов наравне со своими подчиненными. Еще живого человека перевернули лицом вверх и уложили на груду других костлявых окоченевших мертвецов. Он смог разглядеть лица тех двоих, кто его нес, схватив за ноги и за руки. Он знал их обоих, даже помнил имена. Одним был Вилли, немец из самого Мюнхена, участник Великой войны, гомосексуалист, бывший штурмовик и соратник Рема. Его арестовали еще в тридцать четвертом, после Ночи длинных ножей, как и многих других штурмовиков. Вторым был Ласло, венгерский цыган, лагерный старожил. Старые лагерники почему-то считали его везучим, возможно, оттого, что он был последним оставшимся в живых цыганом в лагере. Его так и называли Ласло Счастливчик или Ласло Удача. Человек успел заметить, что на краю ямы выстроились с десяток эсе-совцев с автоматами.
Когда работа была закончена, все трупы выгружены из машин и разложены в яме, офицер громко скомандовал работавшим заключенным:
— Построиться в центре! Быстро!
Заключенные послушно, спотыкаясь об только что разложенные трупы, выстроились в центре ямы. Выстроились быстро, красиво и четко, как на плацу, в две шеренги, всего около двадцати человек. Теперь они стояли и смотрели снизу вверх на вооруженных эсэсовцев. Офицер что-то скомандовал солдатам, те стали клацать затворами автоматов и целиться в построившихся заключенных. Лагерь эвакуировали, а местную зондеркоманду, судя по всему, намеревались уничтожить за ненадобностью. Первым не выдержал Драган:
— Что вы делаете!? — пронзительно, со слезами в голосе закричал он, — Герр офицер! Я же честно служил вам!
Заключенные бросились врассыпную, солдаты принялись палить. Только бывший штурмовик Вилли остался на месте. Он поднял сжатые в кулаки руки и грозил ими стреляющим солдатам.
— Ах вы, сволочи! — крикнул он, — Я такой же немец, как и вы! Я бился за Германию при Вердене и Пашендале! Я…
Закончить он не успел: автоматная очередь раскроила ему голову, в стороны хлынула кровь и ошметки мозгов. Тело завалилось на бок. Возле него оседал на трупы прошитый в нескольких местах Ласло, видимо, сегодня удача оставила его окончательно. Драган лежал лицом вниз — его убили наповал первым. Остальных заключенных тоже перебили. Последний из них метался среди трупов, жалобно скуля и завывая от страха. Очередь попала ему в спину. Его с силой швырнуло вперед, и он рухнул возле голых ног живого «тифозника», который, вывернув голову, наблюдал за бойней. С некоторым удивлением он заметил, что на груди убитого была желтая звезда Давида. А говорили, что последних евреев в лагере убили еще зимой.
Эсэсовцы дали еще несколько очередей по трупам и вместе со своим командиром скрылись из вида. Еще некоторое время был слышен рев удаляющихся машин, а потом все стихло.
Удостоверившись, что никто не наблюдает, живой попробовал пошевелиться. Это было неимоверно тяжело: окоченевшее тело его не слушалось. Он с трудом поднял руки и посмотрел на них. Не руки даже, а высохшие птичьи лапы. Кости, обтянутые кожей. На пальцах не было ногтей — их все вырвали на допросе в гестапо. Он опустил руки на грудь, дыхание сбилось, он задышал тяжело, с хрипом и свистом. Даже такое занятие, как поднятие и опускание рук, требовало сил. Грудь опускалась и поднималась, легкие с болью и клекотом впускали в себя смрадный воздух. Он попытался пошевелить ногами, но совершенно их не чувствовал. Поднять голову было невозможно, о том, чтобы сесть, не могло быть и речи. Он был слишком слаб.
Он пожалел, что ни одна случайная пуля не попала в него. Придется умирать медленно и долго. Тем временем рассвело. Из-за дощатой крыши в яме царил полумрак, однако сквозь щели в досках пробились лучи апрельского солнца. Один лучик опустился на грудь живому. Луч был теплым, и, ощутив это, человек заплакал. Слезы тяжелые, будто свинцовые, катились по его изможденному лицу на виски и скапливались за ушами. Живой. Дожил до весны. В который раз. Неужели?.. Если немцы отсюда ушли, может, придет кто-то еще? Узники давно говорили между собой, что войне скоро конец. Немцев разгромили в России, союзники открыли фронт во Франции. Войска победителей вот-вот возьмут лагерь.