Последнее, что увидела София прежде, чем её накрыла тьма, была блондинка-фотограф, продолжавшая фотографировать. Она тоже торжествовала.
Фотографии с окровавленными моделями и залитым кровью подиумом будут открыты миру уже сегодня!
Ведь мир моды не может ждать дольше.
Он жесток и не знает пощады!
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Богдан Гонтарь
Возвращение
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
«Изначально „Возвращение“ не было хоррором. Более того, в нем не было фантастических допущений вообще. Это был просто грустный и мрачный рассказ про одинокого старика, доживающего свой век в пустой квартире. И уже по мере написания появилась мысль: а какие демоны могут одолевать человека, живущего остаток жизни пусто и бесцельно, по инерции? И одного ли его эти демоны преследуют?»
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Ночь мягко и незаметно вползла в старую хрущевку, распустив по паркету языки теней. Тени бесшумно осели в углах, заклубились в коридоре и замерли вязкой, почти осязаемой стеной; ринулись было на тесную кухню, но отпрянули, испуганные тусклым светом потрескивающей лампочки, и в ожидании застыли на пороге.
Николай Савельевич поставил на плитку алюминиевый чайник и сел на покосившийся табурет, подкрутив громкость радио, вещавшего о новостях далекой и призрачной столицы. Старик со скучающим видом слушал, подперев подбородок кулаком и глядя через мутное стекло во двор. На детской площадке с ракетой посередине собралась компания молодых ребят из соседнего дома. Молодежь пила дешевое пиво, слышалась музыка из переносного магнитофона, изредка сквозь далекий, ропот их бормочущих голосов прорывался заливистый девичий смех и визг. Пенсионер, слыша эти полные радости и жизни звуки, угрюмо вздыхал и почесывал тыльную сторону ладони с наколотыми солнцем и чайкой, вспоминая свою молодость, подернутую плотной дымкой прожитых лет. Он вспоминал жену, веселых и резвых детишек, которых он по очереди катал на шее в этой же квартире, а они бегали вокруг него, смеясь. Дети давно выросли. А жена… Валентину Николай Савельевич похоронил четыре года назад на ее родине.
Маленькая деревенька, вдали от крупных городов и асфальтированных артерий, когда-то выпустила из своих материнских объятий маленькую, еще несмышленую, белобрысую Валюшку, а спустя шестьдесят лет приняла обратно Валентину Степановну, навсегда забрала ее, бледную, безмолвную и холодную, в свой жирный и податливый чернозем.
Металлической трещоткой заверещал телефон. Николай Савельевич, чертыхнувшись, поднялся со стула и, ковыляя, нырнул в залитый тенями, пропахший кислым борщом и старческим потом коридор. В темноте он наощупь побрел вдоль стены. Аппарат звенел, не умолкая, и было что-то в этом назойливом звуке до глубины души противное Николаю Савельевичу. Каждый раз, поднимая трубку, он испытывал омерзение, схожее с чувством, когда берешь в руку склизкий клубок рыбьих внутренностей. Но не ответить нельзя — иначе будут названивать без конца. Всю ночь, пока заспанное солнце не прогонит тени из квартиры. В такие моменты Николай Савельевич жалел, что старость забрала у него только зрение, заставив носить очки со стеклами толщиной едва ли не в палец. Иногда у него возникали мысли, что было бы лучше потерять слух, чтобы не слышать этих вечерних звонков. Нащупал угловатые изгибы трубки, снял ее с рычажков и поднес к уху. В трубке звенела тишина.
— Да? — гаркнул он, и от его резкого, как вороний крик, голоса тени шарахнулись в разные стороны.
— Коля? Привет, Коленька! Как дела у тебя? Почему не звонишь совсем? Забыл про нас? — затараторила трубка голосом Клавы, младшей Валиной сестры, тучной тетки с вечной широкой улыбкой, обнажавшей плотный ряд удивительно белых для ее возраста зубов; с сильными, не по-бабьи, руками и озорным характером. Она делала всю мужицкую работу по дому с тех пор, как погиб зять — разбился пьяный на машине, оставив вдовой жену с двумя дочками на руках. Клава тогда переехала к ним — помогать воспитывать девчонок да поддерживать дом в порядке. И справлялась со своей задачей с удивительной легкостью. В свои шестьдесят пять она и дрова колола, и таскала ведрами воду из далекого колодца, и водила коров на выпас, по вечерам загоняя их хворостиной во двор, и успевала помогать внучкам с уроками до возвращения Татьяны, своей дочери, домой с работы. Николай Савельевич с женой раньше частенько ездили к ним в гости — всего ночь пути на поезде. Особенно старику помнился Клавин самогон, настоянный на одной ей известных травах. Самогон был тягучим, цветом темнее коньяка, пился легко, оставляя легкий привкус шоколада на языке.