Сверток притягивал взгляд, угловатые изломы словно манили — срезать бечевку, развернуть бумагу и достать содержимое на свет. Николай Савельевич даже потянулся было за ножом, но в последний момент отдернул руку от перемотанной изолентой рукояти. Поразмыслив немного, он взял посылку, вышел с ней в подъезд, и, спустившись по ступеням, выкинул ее в черное жерло мусоропровода. Было слышно, как она ударилась несколько раз о стены шахты и с шуршанием приземлилась в кучу отходов. Старик облегченно вздохнул и вернулся в квартиру, утирая пот со лба.
Сердце, бешено колотившееся в груди, унялось, когда старик присел за стол. Потянувшись включить радио, он посмотрел во двор и увидел там ту же компанию молодежи, что собиралась под окнами каждый день. При виде их, беззаботных и веселых, Николая Савельевича охватила бессильная отчаянная злоба, и, повинуясь мимолетному порыву, он вскоре критически рассматривал разложенную на столе скромную закуску и наливал в стакан тягучую водку. Часы показывали полтретьего, значит, солнце сядет часов через шесть. Раньше этого времени звонков можно не ждать, и эта мысль приподняла ему настроение. Он даже начал с улыбкой поглядывать на молодых разгильдяев с пивом во дворе. Усевшись на свое привычное место у окна, вооружившись питьем и закуской, старик отсалютовал правой рукой и проскрипел:
— Ваше здоровье, молодежь херова! — после чего, поморщившись, проглотил водку и понюхал бутерброд, поднеся его к носу.
По радио играла музыка. Современную эстраду Николай Савельевич категорически не воспринимал, не чувствуя в ней ни души, ни таланта, однако сделал чуточку громче. Тепло в груди и шипение магнитофона в эфире приводили старика в благостное расположение духа, приближали его к некоей, с трудом им ощущаемой гармонии с окружающим холодным миром.
Тревожной трелью затрещал дверной звонок. Николай Савельевич замер и покосился в сторону погруженного в полумрак коридора. Через несколько секунд в дверь снова позвонили, уже настойчивее. Чертыхнувшись, он поднялся и побрел открывать.
В глазок никого не было видно, только дверь соседа напротив, но старик на всякий случай каркнул:
— Кто там? — Ответа не последовало.
Выждав еще с полминуты, он развернулся и пошел обратно. Когда уже поворачивал к своей узкой кухоньке, в дверь снова позвонили. Он обернулся и враждебно уставился на дерматиновую обивку. Еще звонок. Николай Савельевич, закипая, двинулся по направлению к двери, бормоча проклятия на ходу. Глазок показывал ровным счетом то же самое, что и в прошлый раз: пустую лестничную клетку, соседскую дверь и царапины на поверхности самого глазка.
— Кто там? — крикнул он, но ему не ответили и в этот раз. — Суки, — резюмировал Николай Савельевич. Потянулся, нащупал за динамиком над дверью ручку громкости и выкрутил вниз до упора.
— Хулиганье, — бормотал он.
Настроение опять упало, радовало только то, что водки была почти полная бутылка, и впереди были длинные шесть часов спокойствия.
На кухне он снова занес бутылку над стаканом, холодная водка заструилась по граненым бокам, на радио заиграло что-то знакомое, из прошлого десятилетия, когда он еще не был так стар, и жива была Валюшка. Присаживаться не стал и в раздражении стоя выпил и откусил от бутерброда.
Когда горячий поток прокатился вниз к желудку, радио зашипело стеной помех. Песню было слышно некоторое время — голос певца выныривал из шумов, искажался и пропадал вновь, а потом исчез окончательно. Осталось только неровное шипение.
Николай Савельевич недоуменно посмотрел на старенькую «Сонату», опершись на стол, потянулся к антенне, однако попытки пошевелить ее не дали никакого результата. Динамик продолжал издавать только шум помех. Старик выкрутил ручку настройки вправо. Ничего не изменилось. На пути влево шипение стало громче, забилось, меняя тональность, а потом пропало вовсе, оставив лишь тихое потрескивание эфира. Как ни пытался старик, но вернуть приемник к жизни не получалось. Николай Савельевич обессиленно опустился на табурет. Прекрасное настроение вмиг улетучилось вместе с потерей последней вещи, которая скрашивала тоскливые будни. Вскоре прекратился и треск, повисла звенящая тишина. И в этой тишине совершенно посторонним звуком раздался щелчок, сухой и приглушенный, как стук по дереву. Николай Савельевич перевел взгляд от окна на радио. Динамик молчал. Ни треска статики, ни помех. Еще щелчок. И через десять секунд снова. Старик склонился над «Сонатой». Щелчки шли из динамика. С равными перерывами, словно за ним таился запущенный метроном.