Человек я не трусливый, но тут меня мороз пробрал. Голос женский был и повторял одно и то же. «Актриса из меня никакая». Что за черт, думаю?.. А у меня на той калитке засов только изнутри, с той самой стороны, где я и стоял. И скрипит он страшно, на всю округу. И вот я услыхал скрип засова! А кто его открывать-то мог, если я не трогал?! Перепугался я, кинулся в хату и заперся там.
Утром сходил проверить. В палисаднике грядки не потоптаны, следов нигде никаких, а вот калитка и впрямь открыта! Я уж грешным делом подумал, что сам её накануне закрыть забыл, а остальное — так, причудилось. Может, даже во сне.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Боюсь, в тот момент я не осознавал всей опасности. Ведь речь шла об убийстве шести… Или, возможно, семи (если Семен тоже мертв) человек! Что мешало мне стать очередной жертвой?! Но что-то вело меня. То же самое чувство, которое заставило поверить словам Семена.
Пока я шагал в задумчивости по лесу, туман рассеялся. Размытая дорога уходила вперед, где начиналась новая чаща, захваченная исполинскими деревьями, а вправо шла протоптанная тропинка, которая далее вновь разветвлялась, уходя с одной стороны в такой же темный лес, а с другой — к выкошенному полю. Я вспомнил примерное описание дороги, которое мне дал Виктор Иванович и повернул в лес.
Там пахло сыростью и болотом. Деревья стояли так плотно, что закрывали и без того скудный свет затянутого тучами неба. Мягкая земля утопала под подошвой кроссовок, и они мгновенно промокли от сырой травы. Тропинка затерялась. Меня окружали неизвестные грибы, трухлявые пни, холмы муравейников и жирные пауки, свисающие на блестящей от влаги паутине между деревьев. Не знаю, так ли часто ходили сюда местные, как об этом говорил Виктор Иванович… Не желая заблудиться, я шел строго по прямой, упорно перебираясь через гнилые бревна и поникшие тонкие осинки. Казалось, среди хвойных гигантов, устремившихся в небо, этим хиленьким новичкам не было места, и они погибали, едва начав жить.
Я внимательно осматривался, чтобы отыскать хоть какие-то следы Семена: лоскут одежды, личную вещь — хоть что-то… Заслышав громкий треск, я вздрагивал — разве кто-то мог невидимым идти рядом со мной и наступать на сухие ветки? Когда внезапно налетающий ветер шумел в ветвях, я замирал и вглядывался в чащу, готовый броситься прочь при первом признаке опасности.
Затем густой запах леса одурманил меня, и я забыл о страхе, погрузившись в почти медитативное состояние. Всякие мысли о плохом ушли.
Когда под ногу подвернулось что-то твердое, я пнул это что-то в сторону, и встал, пытаясь разглядеть предмет. Это оказался стоптанный ботинок, старый, но еще не покрытый паутиной и не успевший сгнить в здешней сырости. Ботинок был явно брошен тут недавно. Я поднял его и рассмотрел внимательно. Зажав улику в руке, я с удвоенным упорством принялся пробираться сквозь чащу и вскоре заметил еще кое-что. В траве черной змеей поблескивала размотанная кинопленка. Идя по её следу, я и нашел Семена.
Он лежал в траве, разбросав руки и ноги в стороны, словно бы просто прилег отдохнуть. Пленка уходила в бобину, валявшуюся у его ног. На куртке темнело пятно и, подойдя ближе, я понял, что это.
Значит, я опоздал.
Мой друг убит. Корка засохшей, почерневшей крови покрывала его шею, скрывая от глаз небольшую аккуратную рану. Остекленевшие глаза Семена уставились в небо. А лицо… оно как будто не изменилось с того дня, как я видел своего друга в последний раз.
Присев рядом, я осмотрелся, но не заметил никаких следов, кроме собственных.
— Как же так? — прошептал я вслух.