Максим сновал между плотными кольцами людей, медленно переходя от одного к другому, высматривая какое-нибудь оригинальное представление. И ближе к концу Панской он кое-что приметил. Это был тот случай, когда, любуясь невероятными трюками, мозг отказывался верить, что человек на такое способен. В движениях артиста прослеживалось что-то противоестественное, но завораживающее. Впрочем, тот, кто такое вытворял, и впрямь не очень был похож на обычного человека.
Ростом он в два раз превосходил самых высоких мужчин в людском роду. Пропорции великана противоречили общепринятым канонам природы. Ноги уходили в высь на три метра, от плеч тянулись такие же бесконечно длинные руки. Короткое туловище и немалых размеров голова прибавляли телу еще сто с лишним сантиметров.
Изо лба, оттуда, где обычно начинается линия роста волос, выползали шесть ржавых, местами погнутых прутьев, опускались вниз и врастали в кожу за подбородком, их пересекали еще шесть железных прутьев, протянувшихся от уха до уха. За кривой клеткой проглядывало что-то неживое и совсем непохожее на человеческое лицо.
Голову покрывал капор из толстой шерстяной ткани: от одного только вида грубой колючей темно-серой материи хотелось чесаться, и некоторые зрители волей-неволей драли себя ногтями, будто острые ворсинки вонзались в них, а не в кожу выступающего. Старый потасканный головной убор с парочкой заплаток расхлябанно болтался, когда артист виртуозно демонстрировал собравшимся зевакам ловкие извороты и акробатические комбинации, от которых захватывало дух. На секунду Максиму показалось, что голова под капором имеет ассиметричную форму.
Непропорционально длинное тело существа скрывал комбинезон просторного кроя из гобелена. Переплетение нитей в ткани являло миру мрачных непостижимых персонажей; тканые рисунки вселяли в сердца смотрящих легкую необъяснимую тревогу. Максим никогда не видел и не слышал о существах, много раз повторяющихся в узорах материи. Они не жили в мифах, не пугали в сказках, их не побеждали в легендах, не избегали в преданиях — ни в одной людской выдумке не встречались подобные твари.
Максим подошел ближе, протиснулся между столпившейся изумленной публикой в первый ряд, и, раскрыв рот, смотрел, как артист ловко балансирует стоя вниз головой на одной конечности, тянущейся от правого плеча, при этом остальными бесконечно длинными частями тела выписывает в воздухе невиданные загогулины. Потом он встал на две руки, штанины немного сползли, оголив матовые желтовато-белые палки. Артист раскинул ноги в поперечный шпагат и подпрыгнул: раз и два, и три… И при каждом отрыве от земли он разводил руки в стороны, закручивался юлой и аккуратно приземлялся. Затем артист перешагнул через плотное кольцо людей и покатился вокруг толпы колесом, да так быстро, что никто не мог разглядеть где руки, а где ноги. И когда все потеряли его из виду, он неожиданно очутился внутри круга, вывернутый в акробатический мостик. Он снова начал подпрыгивать и подгибать под себя длинные конечности, успевая несколько раз ударить их друг о друга. В глухом стуке зрители услышали мелодию, смутно знакомую… Она, как волчок, крутилась на тонкой грани между «вспомнить» и «забыть навек»; казалась, вот-вот, чуть-чуть — и сразу все поймешь, но стоило попытаться, как простые нотки удалялись во тьму. И никто среди восхищенной охающей публики не мог припомнить — откуда эта музыка.
Максим не сразу распознал в таинственном существе, гипнотизирующем иррациональными трюками, ходулиста — в маске нежити под ржавой решеткой, на четырех длинных желто-белых палках, скрытых под гобеленовым комбинезоном уличный трюкач, благодаря эквилибристическому таланту и несколько противоестественной манере двигаться, почти убедил молодого человека, что он не из людей.