«Шифруется. Знает ведь, что здесь никого не встретит из живых. Сейчас зайдет в одну из развалюх, переоденется, спрячет костюм и выйдет», — быстро нашел объяснение Максим, не отставая от ходулиста.
В начале третьего он следом за артистом, не колеблясь, вошел в темный двор среди обшарпанных домов. Снаружи даже в ярких мистических потоках лунного света они выглядели, как обычные нежилые здания: побитые окна, облупившаяся краска, широкие трещины от фундамента до крыши, обвалившаяся местами штукатурка фасада, несколько матерных надписей. Вид запустения и разрухи не пугал Максима — в конце концов, это лишь непригодные для жизни дома, на месте которых когда-нибудь появятся новые. Однако во дворах мрачных заброшенок все выглядело и чувствовалось иначе. Ноздри Максима с трудом втягивали тяжелый воздух, будто голову укутали плотным шерстяным шарфом. Прежде громкий звук шагов ходулиста теперь с усилием прорывался через толщу тишины. Дома стояли, словно покалеченные чудовища с выбитыми глазами, разорванными ртами, содранной кожей, глубокими гнойными ранами. Внутри затхлых развалюх что-то пульсировало, и с каждым толчком из мёртвых недр зданий выплескивалось все больше душной черной ауры.
Хорошо знакомый с детства, и в тоже время совершенно чуждый, перерожденный во тьме заброшенных кварталов страх пробирался в сердце Максима, ускоряя и замедляя удары в груди, он испытывал молодого мужчину на прочность. Максим впервые боялся чего-то неосязаемого, неясного, того, у чего не было материального воплощения. Ужас нарастал и угасал, пульсировал вместе с тем зловещим, что пряталось в домах.
Максим убеждал себя, что все ему лишь чудится, и, трясясь от страха, продолжал идти через мрачные дворы за ходулистом, который, казалось, стал ниже и толще. Пугающие изменения в артисте Максим списал на обман зрения. Он во всем винил отсутствие электрических фонарей и полнолуние, стальные лучи которого вывернули привычное на изнанку, приукрасили запустение, разбавили тьму дворов, добавив в обыденное необъяснимо-страшное.
Оставив позади еще три двора с заржавевшими детскими каруселями, пустыми песочницами и гнилыми деревьями, Максим уже не мог не заметить то, как изменился артист. Во-первых, ходулист стал ниже на метр с лишним и штанины с рукавами волочились за четырьмя конечностями, оставляя широкие полосы на черной пыльной земле, а во-вторых — некогда просторный гобеленовый комбинезон теперь плотно облегал разжиревшее тело. И капор уже не болтался так расхлябанно, как во время выступления на Панской — то, что скрывалось под грубой шерстью, тоже разрослось.
Артист не обращал внимания на трансформации своего тела — он продолжал идти тем же неспешным шагом в дебри заброшенных районов, будто ничего необычного не происходило. Гобеленовая ткань натянулась до предела, и под напором плоти швы с треском поползли. Лохмотья костюма слетели, освободив массу, и остались лежать в одном из дворов рядом с детской горкой. Оголившееся существо в шерстяном капоре упрямо двигалось вперед, не замедляясь ни на секунду.
Шокированный Максим тоже не отставал, он находился в каком-то исступленном состоянии. Сердце то бешено колотилось, то внезапно замирало, и Максим слабо понимал, что происходит, и зачем он кого-то преследует. Он просто шел следом за тем, кто уже совсем не походил на ходулиста. Рост существа уменьшился в два раза и теперь оно использовало только нижние конечности. На ногах сформировались широкие стопы, они шлепали как ласты, раздувая под собой пыль и вместо легкого «тук-тук-тук» Максим слышал тяжелое «плюх-плюх-плюх»… На укороченных руках выросли огромные кисти со множеством длинных и коротких фаланг. Желтая кожа, как дрожжевое тесто, перевалившееся через кастрюлю, свисало с боков, спины, живота, груди, ног и рук.