⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Как мне кажется, вывод напрашивается такой: вирд — это ужас абсурда. Абсурдное — непонятное, хаотичное, неизвестное, небывалое… Чудище обло, озорно… В России абсурд чаще использовали сатирики. И чаще всего — в описании общества и государства.
Что-то от вирда есть у таких наших постмодернистов, как Саша Соколов («Школа для дураков»), Венечка Ерофеев («Москва-Петушки»), Юз Алешковский («Николай Николаевич»)… Нечто сатирически-пугающее и отвязно-панковское чувствуется и в «Циниках» Мариенгофа, и в антиутопиях Замятина («Мы») и Войновича («Москва 2042»)… Нет, чего-чего, а странностей в нашей литературе хватает!
Только тот абсолютный страх, который на Западе считается «космическим ужасом» — в нашей литературе предстает ужасом перед всеобъемлющей, абсолютной властью государства.
Не потому, что российское государство как-то особенно ужасно по сравнению с западными вариациями или русский человек как-то особенно задавлен своим государством по сравнению с людьми на Западе. Совсем нет. И большая ошибка так думать. Всё как раз наоборот! Просто таков российский менталитет: в идеале он не терпим к несправедливости, к хаосу, к неправде и неустройству. Русский ум во все стремится внести здравый смысл и порядок. Он даже космос берется обустроить, не говоря уже о государстве. Именно поэтому у нас абсурд — это чаще всего сатира, страшная, гиперболическая, пугающая, но — сатира, а не глухой бессильный ледяной ужас и мурашки слабого одиночки перед лицом Непостижимого. Посмеяться над своим страхом — это самый быстрый способ его преодолеть. В нашем отечестве в конечном итоге — всё постижимо! Даже вирд. (Шутка):)
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Известен по публикациям в изданиях «Полдень,XXI век», «Реальность фантастики», антологиях «Игры судьбы», «Пазл», «Самая страшная книга 2014», «Самая страшная книга 2015», «Параллель», «Мастер своего дела», «Альфа-самка» и роману «Эпоха последних слов», но-веллизации игры Panzar.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Статья, в общем и целом, хороша; для людей не причастных будет познавательна, хотя некоторые выводы, сделанные автором, можно назвать, мягко говоря, странными. Странными, если вы понимаете о чем я. Weird, о да. Weird.
В первую очередь, кажется довольно нелепым пристегивание к вирду «космического ужаса». Верно, Лавкрафт работал с «космическим ужасом», сделал его главной движущей силой своей прозы — но это его, Лавкрафта, личный modus operandi, а вовсе не отличительная черта целого литературного направления. В связи с этим весьма сомнительным выглядит тезис о том, что «Ключик» Женевского нельзя отнести к вирду, по причине отсутствия в нем того самого пресловутого «космического ужаса».
Более того, сама по себе опора на Лавкрафта как на непререкаемый авторитет вирда — сомнительный прием. Да, Лавкрафт использовал термин «weird fiction» первым в истории человечества, но не стоит забывать, что этим термином он обозначал литературу, которая в те времена еще не успела получить названия: то, что сейчас именуется хоррором, фэнтези, городским фэнтези и т. д. А собственно вирд в современном понимании, new weird, сформировался гораздо позже, в 90-х годах — и он представляет собой попытку выйти за рамки, сложившиеся в вышеупомянутых жанрах. Только и всего. Вот есть у нас такая музыка — «рок». Она характеризуется определенным набором приемов, которые используют музыканты. А есть другая музыка, «построк», которая основной своей задачей имеет преодоление границ, заданных набором роковых приемов. Вот «вирд» — это такой «пост-хоррор», попытка писать «страшную» прозу по-новому, наводить на читателя жуть не по канонам. Чаще всего это означает искажение традиционных жанровых элементов или даже смешение жанров (да, в том числе и с постмодернизмом — если у автора статьи нелады с постмодернизмом, то это исключительно его беда). Разумеется, получается не всегда, более того, чаще не получается, чем получается. Разумеется, для стороннего наблюдателя все эти деления на жанры и поджанры условны и непонятны — точно так же, как слушателю «Русского радио» непонятны и ненужны все эти ваши «пост-роки», «пост-панки» и «пост-металы» — и обычному читателю вполне хватит ярлыка «хоррор» или «темное фэнтези».
Кстати, брюзжание автора по поводу «новых странных» как раз из этой оперы: мол, они жертвуют содержанием в угоду форме, а потому обречены на забвение. Мол, Лавкрафта помнят, а Мьевиля забудут. Может, и так. А может, на творчестве Мьевиля вырастет автор, которому суждено прославиться на века. Ведь, чего уж греха таить, мы сейчас знаем про лорда Дансейни только потому, что он повлиял на Лавкрафта. Современный вирд — следствие естественного литературного процесса, поиска новых форм, новых приемов, новых ужасов. Такие процессы не бывают быстрыми и не имеют четко выраженных рамок. Это поиск нового слова, имеющий к настоящему искусству куда больше отношения, чем шаблонные сюжеты шаблонных романов ужасов, клепаемых признанными мастерами по три штуки в год. Такие дела.