— Помоги! Пом…о…ги…
Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.
Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.
Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник — связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке: она хохотала.
Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что Ани больше нет. Куда-то в черноту уходил кроваво-желтый след, тянулись ошметки кожи и волос, и всё.
— Ну, с-суки, получайте! — я поднялся, пошатываясь, подошел к старушке, ткнул огнем прямо ей в волосы.
Пламя схватилось мгновенно. Старушка продолжала хохотать. Огонь пожирал ее волосы, с хрустом проглатывал вязаный свитерок, перекинулся на подол старого платья, на руки и лицо. Я стоял и смотрел. Когда же она заткнется? Когда перестанет смеяться?
Старушка уже превратилась в сплошной комок огня. Из-за моей спины кричали:
— Не положено людей убивать! Это же музей! Тут смотрют!
К этому крику присоединились другие: скрипучие, кашляющие и хрипящие.
— Вызовите пожарную!
— Тут вандалы! А еще культурные люди, по музеям ходят!
— Зажигалку кто разрешил? Билет предъявите, говорю!
Внезапно старушка начала медленно погружаться в пол. Как будто ее заглатывали — резкими толчками, сантиметр за сантиметром.
За спиной хохотали.
Я обернулся и увидел, что коридор забит старушками. Какая-то безумная, сюрреалистичная картина. Старушки, сидящие на стульях и табуретках, свисали с потолка, торчали из стен, из пола, между углов, запутавшиеся в проводах и задевающие головами лампы. Кто-то выглядывал из-за штор. Кто-то сидел спиной или вылез из стен наполовину. У самых ног из пола торчала только голова с седыми редкими волосами и добрым лицом.
— Не надо мусорить!
— Смотрели уже экспозицию?
— Вам налево сейчас!
— В следующем зале — реставрационные работы!
— Приносим извинения за неудобства!
— Ахаха! Ахаха! Ахаха!
Горящая старуха всосалась в пол с чавкающим и хлюпающим звуком. Бубнеж старушечьих голосов слился в один монотонный гул, от которого заложило уши.
Я побежал.
По стенам прошла волна. Дыхнуло смрадом и гнилью. Старушки протягивали в мою сторону морщинистые руки в пятнах, усеянные густыми темно-синими прожилками, с зажатыми кроссвордами, очками, ручками, карандашами, вязальными спицами, перьями.
Я прыгнул на дверь, вышиб ее, вкатился в следующий коридор и обнаружил, что он пуст и чист. На стенах здесь висели картины. Где-то вроде бы даже играла тихая музыка. Страшные звуки как отрезало, а от резкой тишины заболели уши.
Я поднялся, не в силах надышаться и прийти в себя, и осторожно побрел вперед. Ботинки оставляли на зеленом ковре грязные следы.
Картины были спокойные и красивые. В основном пейзажи. Я разглядывал их и чувствовал, как гулко бьется в груди сердце. Во рту пересохло, очень хотелось пить.
— Вам немного осталось, — проворковал откуда-то старческий голос.
Коридор заканчивался дверью, а у двери на табурете сидела маленькая сгорбленная бабушка. Она была очень стара — морщины искромсали ее лицо, а волос на голове осталось немного. Нижняя челюсть у бабушки дрожала, будто была на шарнирах, а глаза были водянистые, как у всех здесь.
— За дверью направо, и окажетесь прямо в экспозиции, — сказала она тихо.
Я подошел ближе.
— Это сон или я просто сошел с ума?
— А вы можете проснуться? — спросила старушка.
Я пожал плечами:
— Есть сны, в которых кажется, что проснуться не получается.
— Тогда я не смогу вам помочь. Разве что, давайте, проведу куда положено. В последний путь.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Она протянула руку. Я не без сомнений взял ее влажную и холодную ладонь и сжал. Старушка ответила. Это было знакомое рукопожатие.