Вдалеке послышался протяжный волчий вой. Не сговариваясь, каждый обернулся на Игната, который, словно под гипнозом, всматривался в сторону леса и, как показалось, внимательно прислушивался…
— Не хочется ответить? — поинтересовался Ипполит, махнув головой на источник звука.
— Не хочется, — ответил оборотень и сел на место.
Он превосходно держался, его хладнокровию оставалось лишь позавидовать; не поддавался на провокации, не суетился — вёл себя спокойно и непринужденно, словно сами охотники пришли к нему в гости, и он снисходительно позволил им сесть за стол. Я не мог не удивляться, наблюдая за ним.
— А, знаете, что?.. — заговорил Ипполит, и до моих ушей донёсся странный звук.
Приглядевшись, я пришёл в ужас: это дрожала его рука, до белых костяшек сжимавшая кружку, отдаваясь тремором по всему столу.
«Он перепуган до смерти, — пронеслась мысль в моей голове. — Едва сдерживается, чтобы не свалиться в обморок».
— Ведь, скорее всего, мы умрём этой ночью, — прошептал Ипполит, понурив голову.
Всеволод поперхнулся хлебом и громко закашлялся.
— Что ты несёшь? — хозяин гневно воззрился на охотника. — Не пугай зазря людей.
— Я и не пугаю, а говорю то, что вижу… и чувствую, — ответил он и указал пальцем на Игната. — Взгляни на него.
Все взоры моментально устремились на мирно жующего мясо пленника.
— Он ведёт себя так, словно ему дела до нас нет. Ты бы смог так держаться, находясь в компании пяти вооружённых человек? Зная, что они в любой момент могут тебя пристрелить, как только одному из них покажется, что превращение началось?
— Мы больше напуганы, чем он, — добавил Григорий.
— Дело говорит, — закивал головой Всеволод.
— Да, — тихо произнёс Митрофан, — ты прав.
Меня затрясло. Я не мог поверить: они готовы «опустить руки»?! Они не просто боятся — они смирились с неизбежностью! Храбрятся друг перед другом, а на самом деле трясутся!
— Он совершенно не боится нас, а значит, чувствует превосходство. Так, оборотень?
Но Игнат продолжал грызть мясо, не удостоив Ипполита даже взглядом.
— Но и убить его прямо сейчас мы не можем, — напомнил Митрофан, затем посмотрел на меня так, что слезы навернулись на глаза. — Прости, малец, что так вышло.
Я лишь хлопал глазами, не в силах ничего ответить.
— Я могу открыть ворота, и ты уйдешь, — продолжил он. — Ты ещё слишком молод для такого.
— Если я уйду, то уже никогда не стану мужчиной, — слова сорвались прежде, чем я успел подумать. Но сказанного не воротишь и, горько вздохнув, я добавил:
— Я останусь с вами. Мы сможем его убить!
По неловкому молчанию охотников я понял, что это не так. Они напивались, чтобы забыться; чтобы потерять чувство времени; чтобы умереть, не ощутив ни боли, ни страха.
— А поскольку мы все умрем, — подвел итог Ипполит. — И всё, что произойдёт этим вечером, навсегда останется за этим забором, раз малец никуда не собирается, я бы хотел кое-что вам рассказать. Вот тебе, Митрофан. Очистить, так сказать, душу напоследок.
— Ну-ка, ну-ка, — хозяин уселся поудобнее и скрестил руки на груди. — Я тебя внимательно слушаю.
— Помнишь, год назад у тебя подохла вся скотина на дворе? — Ипполит поднял кружку и сделал большой глоток.
— Помню, — Митрофан прищурился, ещё не до конца понимая, к чему клонит собеседник.
— Так знай — это я её потравил.
Густые брови Митрофана поползли вверх. Он ожидал услышать очередную версию случившегося, на крайний случай, имя злоумышленника, но то, что им окажется сам Ипполит, не мог и вообразить.
— У тебя же тоже всю скотину потравили? — Он непонимающе уставился на товарища, пытаясь собрать в голове всю картину целиком.
— И я тогда на тебя подумал, потому и решил отомстить тебе. Помнишь, мы поспорили, у кого боров больше?
— Помню.
— У меня он оказался больше. А через неделю — сдох вместе с остальными свиньями. Я и решил, что это ты…
— Зачем бы мне так поступать из-за какого-то борова?
— Я разозлился, и не мог думать ни о чём другом. Но ты прав: вскоре я узнал, что это не твоих рук дело, но было уже поздно. Как оказалось, жена перепутала мешки с подкормкой и накормила животных крысиным ядом. Представляешь? А я сгоряча уничтожил всю твою скотину…
— Да-а-а, — Митрофан сжал кулаки до хруста в костяшках.
Я приготовился к самому худшему. Если Митрофан кинется на своего обидчика, то перевернёт стол, и даже не заметит этого. И тот всей тяжестью обрушится на нас с Ипполитом. А мне не хотелось получить несколько переломов, чтобы потом остаться беспомощным перед чудовищем.