Жена не навещала Реброва. Она так и не оправилась от пропажи дочери, а поскольку других подозреваемых не было, винила во всём мужа. Спустя пару лет после заключения в больницу Ребров подписал пришедшие по почте бумаги о разводе и отпустил любимую женщину в новую жизнь.
Прошло много лет, прежде чем бывшая жена написала ему. В письме она сообщила, что умирает и просит прощения за боль, которую причинила. Она писала, что готова выполнить любое посильное желание — лишь бы уйти в мир иной без угрызений совести.
Ребров написал короткое письмо, в котором перечислил то, что ему необходимо. Он не надеялся, что бывшая жена ему поможет, но она пошла ему навстречу. Оказалось, она всё ещё хранила некоторые его вещи, в том числе рисунок с обгоревшими уголками, который ей по доброте душевной отдал врач, лечивший Реброва от ожогов.
Ребров хмыкнул: совпадения в реальной жизни порой оказываются невероятно сказочными.
Бывший следователь долго упрашивал лечащего врача не конфисковать пришедшее письмо с вложенным внутрь рисунком. В конце концов, тот согласился — благо за годы лечения Ребров прослыл одним из самых тихих пациентов в больнице.
Сейчас Ребров шёл в туалет, зажав смятый рисунок в кулаке. Он уже делал так десятки раз и знал, что получит нагоняй, когда санитары обнаружат пустую кровать и запертую кабинку.
Ребров юркнул в туалет и закрыл дверь на шпингалет. Рисунок вибрировал в руках. Бывший следователь поглядел на почти стёртое за годы изображение.
Три кита плыли над железной дорогой, вдоль которой раскинулась Кащеевка. Среди сбившихся в кучку домов Ребров без колебаний узнал свой. Он ласково провёл пальцами по шершавой бумаге.
Рисунок не всегда впускал его. Иногда Ребров слышал гул, закрывал глаза и просыпался сидящим на унитазе. Но сейчас кабинка опустела — самый спокойный пациент больницы исчез в неизвестном направлении.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
В мире, куда попадал Ребров, у него не было власти. Он словно вживался в чужое тело, принимая воспоминания, одежду и даже чёртову трость. Он знал, что год назад переехал в Кащеевку с немым мальчишкой, которого никогда не фотографировал. Устроился работать мусорщиком. Сейчас Ребров почти бежал по железной дороге — если он не успеет на встречу с китами, рисунок вытолкнет его обратно.
Он успел. Переведя дыхание, старик глядел на молодого мужчину, который фанатично дёргает ручку двери, идёт к машине, отъезжает на несколько метров, останавливается и снова уезжает.
С замиранием сердца старик глядел на молодого себя.
В свои первые путешествия Ребров пробовал что-то изменить, но впустую. Он всегда начинал путь с одной точки. Иногда он пытался бежать к дому Реброва, но сразу же оказывался в кабинке больничного туалета. И теперь всё, что мог старик — это умолять себя не выходить из дому.
Но каждый раз машина следователя Реброва исчезала в клубах пыли на просёлочной дороге.
Множество раз старик пытался убедить молодого себя в том, что надо сжечь дом при первом же осмотре и всегда терпел неудачу. А когда пытался выхватить у Реброва зажигалку, оказывался в до боли знакомой кабинке туалета.
«Сжатый мир», — такое название дал Ребров месту, куда попадал сквозь рисунок. Он так и не разобрался, почему год назад переехал сюда с мальчишкой, но помнил все, что помнил мусорщик, в которого он превратился.
А может, все эти воспоминания были ложны — по всем правилам этого мирка без свободы действий.
Единственное, в чём Ребров здесь не сомневался — реальность китов. С каждым путешествием им становилось хуже. Они умирали, но могли ли умереть заточённые в иллюзию животные?
Порой, возвращаясь в реальность, где вокруг бродили люди в халатах, Ребров думал, что было бы, не убей он тогда мальчика.
Ответов на этот вопрос у него не было. Здравый смысл — если он оставался — подсказывал Реброву, что следователь, в мир которого он приходит через рисунок, так же убивает мальчишку, попадает в больницу и перемещается в мир, где в небе плывут трое китов.
Так какая по счёту иллюзия он сам? Первая?.. Восьмая?.. Сотая?..
Ребров не знал. Поход в мир рисунка всегда заканчивался одинаково — ударом по лицу и звуками сирены скорой помощи. Тогда старик открывал глаза, запихивал рисунок в трусы и брёл в кровать, надеясь, что санитары всё ещё играют в карты.