Но он не догадывался до последней минуты. Пока Нестор не поднял каменную глыбу.
— Не закрывай мне глаза, — тихо, как бы извиняясь, попросил отец. — Пожалуйста, не надо.
— Нет… не-нет… нет…
Нестор рыдал, уже не таясь, неуклюже раззявив рот. От страшной тяжести он едва не падал на колени. Что-то натужно оборвалось внизу живота, и ногам стало горячо и мокро. Плечевые суставы хрустели, выворачиваясь; от них глухая боль перешла в затылок. Ладони взмокли от пота. Еще немного — и каменная глыба упала бы на пол, размозжив Нестору ступни.
Он искривил лицо в смертной гримасе и обрушил камень на голову отца.
Нестор не смог удержать равновесия. Силой инерции его протащило вперед и швырнуло на каменный пол. От удара художник потерял сознание.
Прошло довольно много времени, пока он открыл глаза. Тело, лежавшее рядом, заметно остыло, а из открытой наверху двери в склеп уже не проникал солнечный свет. Нестор едва мог различить собственную руку. Это означало, что наступила ночь.
В первую свою ночь на маяке художник был слишком потрясен, чтобы смотреть по сторонам, и оттого так и не узнал, рядом с чем ему придется жить. Кроме того, у него дел было по горло.
Кряхтя и стеная, как дряхлый старик, Нестор уперся руками в крышку ближайшего гроба и попытался ее сдвинуть. Та подалась совсем немного. Нестор в голос завыл от боли в плечах. По ногам опять потекло. К затхлому запаху склепа прибавился острый дух человеческого присутствия. И, должно быть, потусторонний народец это почуял, и уже не оставлял Нестора в покое.
Только к рассвету ему удалось кое-как сдвинуть крышку наполовину. Этого было довольно для такого маленького, тощего человека, как отец. Невероятно, какая сила помещалась в этом тщедушном теле, думал Нестор, выгребая на пол истлевшие останки. Он подтащил тело к гробу и перевалил через край. Потом, мстительно улыбаясь изорванными губами, художник взялся за каменную глыбу. Она была скользкая от крови, и вокруг валялось с десяток камней поменьше, но Нестор как будто ничего не замечал. Он уже не чувствовал боли. Он полз на истертых коленях, поскальзываясь в собственной вонючей луже, и толкал камень перед собой. Ему пришлось напрячь все мышцы и даже кости, чтобы еще раз поднять эту махину, сдвинуть ее по краю гроба и, наконец, отпустить. Когда камень упал, раздался такой мерзкий чмокающий звук, что Нестора вытошнило. Будучи не в силах ни стоять, ни сидеть, он рухнул на пол, чудом не угодив лицом в свою же мерзость, и лежал так долго. Задвигать крышку гроба он не стал.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Лицо на портрете не было лицом его отца. То есть для других-то было: для Леандра, который всегда смотрел на портрет издалека и в полумраке, для нескольких соседей, которые побывали на маяке по одному разу с великой осторожностью. Даже для доктора Исидора, сына которого Нестор изловил и держал в пересохшем колодце — иначе доктор нипочем не соглашался наплести Леандру с три короба, рассказать ему про сонную болезнь — когда человек странствует по другим мирам, и никто не знает, проснется он или нет, но если проснется, то будет великое откровение, а помочь такому больному может только покой святого места — доктор Исидор собирался стать монахом, так кому еще знать про такие вещи, если не ему — да, даже для доктора Исидора это было лицо отца. После смерти жены он не раз заговаривал о том, чтобы уехать в монастырь вместе с сыном — и Нестор позаботился распустить слух, что они и правда уезжают. Уже у колодца, когда доктор понял, что им не спастись, он твердил: «Сам дьявол покровительствовал тебе, ведь это все равно что живой человек!» И пока он летел в колодец, на дне которого сломал шею, на лице его застыло благоговейное и испуганное выражение.
Только сам Нестор и знал, кто был изображен на портрете. Это лицо являлось ему в самых дальних закоулках сознания, куда он забирался, надеясь уйти от настоящей жизни — постылой жизни, которую нельзя было выносить.
В этой жизни Нестор не дышал, и кровь у него в жилах замерла неподвижно. Отец был тем камнем, что давил на него, и той водой, что по капле точит камень, и тем духом, что видит и слышит все, как дух святой, но только отец святым не был. При всем своем благочестии и кротости — а иначе нельзя, когда содержишь церковную лавку и должен говорить с клиентами о вере — отец был тщеславен.
На Леандра он не возлагал никаких надежд и восхищение — почти поклонение старшего сына — сносил, как должное. Леандр подметал в лавке пол и разносил заказы, а когда окончил школу, поступил на курсы вождения, после которых получил свой красно-белый троллейбус. Он возил туристов, в избытке приезжавших в их город с его богатой историей и красивыми храмами, и был счастлив.