Иное предназначение возлагалось на Нестора. Отец хвастался сыном перед знакомыми. Тот обладал чувством прекрасного и способностями к математике — а значит, должен был получить в наследство отцовское дело и еще больше расширить его. Отец знал, чему сын должен учиться. Он выбирал ему друзей. По-своему наводил порядок в его комнате. Подбирал одежду. Присматривал невесту. Он был рядом всегда и везде. Нестор пробовал убедить отца, что такая жизнь не по нему. Молился, жертвовал на храм, помогал неимущим, имея одно желание — чтобы его признали и позволили делать, что он хочет. Но никто ему этого не позволял.
Нестор чувствовал, что задыхается. Чтобы перевести дух хоть немного, он стал уходить. Не в этом мире — он и не знал, куда бежать, не имел ни знакомств, ни сбережений. Нестор никогда не жил один и не представлял, как это — одному. Где он будет спать, что есть, как приищет место, выторгует плату за свою работу, защитится от злых людей? И самое главное: как сумеет он противостоять отцу, если тот все же найдет его?
Отца Нестор страшно боялся. Маленький, кроткий человек, в минуту неповиновения он умел так посмотреть на сына снизу вверх и произнести такие угрожающие слова, что тот терялся и не мог уже настаивать на своем. Он достаточно бил своих детей, когда те были помладше, но для Нестора и тогда были страшны не удары, а вот этот пробирающий насквозь взгляд. В нем горело неистовство и всепобеждающая сила. Нестор не мог его выдерживать — опускал глаза. И в конце концов стал жить другими жизнями.
В одной жизни Нестор был художником, в другой — святым отшельником, в третьей — воином. Общим в них всех было то, что после череды несчастий вдруг случалось чудо. Тогда-то в редкие минуты Нестор и бывал весел: ходил по лавке танцующей походкой, не видя клиентов, напевал про себя, а однажды так и запрыгал по мостовой на одной ножке.
Он не сразу понял, что его преследуют. Ухмыляющееся лицо с закрытыми глазами всегда маячило где-то позади. Нестор видел его на улице, в толпе или в окне дома напротив; иногда оно мелькало в проносящемся мимо троллейбусе, в поезде, на корабле. Если смотреть на него в упор, оно выглядело совсем как лицо отца, но стоило отвести глаза, как оно неуловимо менялось. Черты его были текучи. Оно в любой миг могло переродиться во что-нибудь другое.
И оно приближалось. Нестор прохаживался по выставочному залу, принимая комплименты — и вдруг видел у одной из своих картин это лицо. Он отдыхал от молитв в каменной пещере — а лицо появлялось у входа, загораживая солнечный свет. В настоящей своей жизни — дома, в лавке — Нестор его не встречал; а встретив в закоулках сознания, нисколько не опасался. Только говорил самому себе: «Он спит». Говорил шепотом, чтобы не разбудить, и почему-то очень торжественным голосом.
Это не помогло: он ведь не спал. Однажды в послеобеденный час Нестор отложил бухгалтерскую книгу, слез с высокого табурета и подошел к отцу, занятому беседой с покупателем. Прервать разговор считалось неслыханной дерзостью — но Нестор подошел и сказал, что хотел бы побывать на маяке. И покупатель — пожилой, седой, благообразный человек — одобрил его. Отец согласился сразу и в тот день, и после был очень снисходителен к Нестору. Даже не выругал за пятна краски на новой рубашке.
Нестор проделал все то, к чему его принудила чужая воля — одно за другим. Ни спуску, ни отдыху ему не давали, и в конце он, весь изломанный, очутился на маяке в окружении загадочного потустороннего народца. Те докучали ему, но не слишком. Впервые в жизни он мог спокойно писать свои картины, а простофиля-брат снабжал его едой. Нестор нисколько не жалел о том, что сделал. Отец хотел забрать его жизнь — а вместо этого отдал свою. Доктор Исидор отказался помогать добром, а его паршивый сынок как-то врезался в Нестора на улице, когда тот нес в руках сырой от краски лист бумаги — не законченный еще рисунок. То была статуя в парке, которую Нестор рисовал с натуры, если удавалось ненадолго сбежать. Столько слез он над ней пролил, потому как жалких крох времени, хоть убей, не хватало, и выходила все какая-то мазня, и вот когда наконец проявилось то, что Нестор хотел показать, ему на пути попался этот вшивый щенок. Надо ли говорить, что рисунок был безнадежно испорчен, а паскудник заливался веселым смехом. Они оба получили по заслугам: он и его папаша.
Нет, совесть нисколько не мучила художника, и только закрытые глаза с портрета преследовали его.