— Вы испытываете гиперсексуальное возбуждение?
— Другими словами, у меня помешательство. — Она улыбается. — Посмотрим, сколько еще диагнозов мы сегодня поставим. Но только я здесь не поэтому. А почему — вы знаете.
— По вашим словам, из-за электронного письма, которое обнаружили, находясь в студии во время перерыва в позапрошлую пятницу.
— О письме я рассказала доктору Марони.
— Насколько мне известно, вы лишь сказали ему, что получили некое письмо.
— Будь такое возможно, я бы заподозрила вас всех в том, что вы заманили меня сюда чуть ли не с помощью гипноза, использовав письмо как средство внушения. Но подобное случается только в кино или больном воображении, не правда ли?
— Вы сказали доктору Марони, что ужасно расстроились и испугались за собственную жизнь.
— А потом мне против собственной воли дали сильнодействующие средства. Вслед за чем он улетел в Италию.
— У него там практика. Доктор Марони часто летает туда-сюда. Особенно в это время года.
— Да, он читает лекции на отделении психиатрии Римского университета. В Риме у него вилла. В Венеции — квартира. Доктор Марони из очень богатой итальянской семьи. Вдобавок ко всему он директор Павильона, и все, включая вас, делают то, что он скажет. Прежде чем уезжать, нам бы следовало разобраться в том, что случилось после того, как я здесь зарегистрировалась.
— Зарегистрировались? Вы так говорите о Маклине, словно это отель.
— Теперь уже поздно.
— Вы действительно полагаете, что доктор Марони вел себя с вами неподобающим образом?
— Я полагаю, что высказалась на этот счет достаточно ясно.
— Значит, вы так считаете.
— Все, конечно, будут отрицать.
— Уверяю вас, не будем. Если это правда.
— Все будут отрицать.
— Когда вас доставили на лимузине к приемному отделению, вы пребывали в здравом рассудке, но были взволнованы. Помните это? Помните, как разговаривали с доктором Марони в приемном отделении, как рассказали ему, что вам нужно безопасное убежище из-за некоего электронного письма? Помните, как обещали все потом объяснить? — спрашивает Бентон. — Помните, как провоцировали его, вербально и физически?
— Вы так со всеми пациентами обращаетесь? Может, Бентон, вам лучше вернуться в ФБР? К резиновым шлангам и прочему? Может, влезете в мой почтовый ящик? Вломитесь ко мне домой? Проверите мои банковские счета?
— Нам важно вспомнить, в каком состоянии вы поступили сюда. Я всего лишь стараюсь помочь.
— Я помню, как он пришел в мою комнату, здесь, в Павильоне.
— Это было уже позже, вечером, когда у вас началась истерика.
— Вызванная теми самыми медикаментами. Я очень восприимчива к лекарствам. Никогда их не принимаю и в них не верю.
— Когда доктор Марони пришел в вашу комнату, там уже находились нейропсихолог и медсестра, обе женщины. Вы продолжали говорить о чем-то, что это не ваша вина.
— А вы там были?
— Нет.
— Понятно. А ведете себя так, словно были.
— Я читал вашу карту.
— Мою карту… Наверное, подумываете, как бы выставить ее на аукцион?
— Пока доктор Марони разговаривал с вами, медсестра проверила жизненные показатели. Вот тогда и посчитали необходимым ввести седативное посредством внутримышечной инъекции.
— Пять миллиграммов халдола, два миллиграмма ативана, один миллиграмм когентина. Печально знаменитая формула пять-два-один. Так называемая химическая смирительная рубашка, применяемая в отношении буйных заключенных. Подумать только, со мной обращались как с преступницей! Неудивительно, что я ничего не помню.
— Можете сказать, что вы имели в виду, когда говорили, что это не ваша вина? Это имеет какое-то отношение к электронному письму?
— Я имела в виду доктора Марони. То, что он сделал, не моя вина.
— То есть ваше состояние никак не было связано с письмом, которое, как вы сами пояснили, вынудило вас приехать сюда?
— Это заговор. И вы все в нем участвуете. Разве не потому на связь со мной вышел ваш товарищ, Пит Марино? Или, может быть, он хочет выйти из игры. Хочет, чтобы я спасла его. Как тогда во Флориде. И что только вы с ним делаете?
— Никакого заговора не существует.
— Все следователи так говорят.
— Вы находитесь здесь десять дней. И никому не сказали, что это за письмо.
— Вообще-то речь идет о человеке, который прислал мне несколько электронных писем.
— Кто он?
— Человек, которому доктор Марони мог бы оказать помощь. Человек с крайне расстроенной психикой. Независимо от того, совершил он что-то или нет, ему требуется помощь. И если со мной или с кем-то еще что-то случится, виноват будет доктор Марони, а не я.