Уилл в доме, за которым наблюдал много месяцев. Он так долго представлял себе это, так долго планировал, что теперь все получается легко и удручающе просто. Он опускается на корточки, просовывает облепленные песком пальцы между проволокой и шепчет:
— Все в порядке. Все будет хорошо.
Бассет умолкает. Уилл позволяет псу облизать руку с тыльной стороны ладони, где нет ни клея, ни песка.
— Хороший мальчик, — шепчет он. — Не тревожься.
Из прачечной Уилл идет на доносящийся из большой комнаты звук телевизора. Выходя покурить, она всегда оставляет дверь широко открытой и долго сидит на ступеньках, смотрит на черную, как зияющая рана, гладь бассейна, и дымок неторопливо втягивается в дом. Сидит, курит и смотрит на бассейн. Дымом пропахло все, и он ощущает затхлую вонь, придающую воздуху какой-то несвежий, зачерствелый привкус, жесткий, серый, шероховатый, как ее аура. Тошнотворная аура. Аура близкой смерти.
Стены и потолок выкрашены охрой и умброй, цветами земли, каменный пол — цвета моря. Каждый дверной проем представляет собой арку, в громадных горшках — аканты с вялыми бурыми листьями, потому что она забывает вовремя их поливать. На каменном полу — волосы и волоски. С головы, с лобка. Они везде — она бродит по комнатам, часто голая, и рвет их на себе. Сейчас она спит на диване — спиной к нему, и голый затылок светится бледно, как полная луна.
Голые, облепленные песком подошвы ступают бесшумно. На экране Майкл Дуглас и Гленн Клоуз пьют вино под арию из «Мадам Баттерфляй». Уилл останавливается под аркой и смотрит «Роковое влечение», хотя и знает фильм наизусть, потому что видел его много раз, смотрел вместе с ней, только через окно. Реплики звучат у него в голове еще до того, как их успевают произнести на экране. Майкл Дуглас уходит, а Гленн Клоуз злится и рвет с него рубашку.
Рвал, раздирал, отчаянно стремясь добраться до того, что там, под одеждой. На руках было столько крови, что он не видел его кожи и все пытался втиснуть кишки Роджера внутрь, а ветер и песок били их обоих, и они не видели и не слышали друг друга.
Она спит на диване, слишком пьяная и одурманенная, чтобы услышать, как он входит в комнату. Она не ощущает парящего над ней фантома, призрака, ждущего и готового унести ее. Еще скажет ему спасибо.
— Уилл! Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне! Ради Бога! Мне так больно! Господи, мне так больно! Не дай мне умереть!
— Ты не умрешь. Я здесь. Я здесь. С тобой.
— Я больше не могу!
— Господь не дает человеку больше, чем он может вынести. — Сколько помнит себя Уилл, отец постоянно говорил это.
— Неправда!..
— Что неправда? — спросил отец в Риме, когда они пили вино и Уилл держал в руках каменную античную стопу.
— Она была у меня на руках, на лице. Я чувствовал ее вкус, его вкус. Я оставил это в себе, чтобы сохранить его живым, во мне, потому что обещал, что он не умрет.
— Давай выйдем. Выпьем кофе.
Уилл поворачивает ручку до предела, и динамики уже орут. Она просыпается, садится… и вот уже кричит, но он едва слышит ее визг из-за ревущих динамиков. Он наклоняется, прикладывает облепленный песком палец к ее губам и медленно качает головой: «Тише». Наливает в стакан водку, протягивает ей, кивает: «Пей». Ставит на пол ящичек с инструментами, кладет на коврик фонарик и камеру, садится рядом с ней на диван и смотрит в тусклые, налитые кровью, испуганные глаза. Ресниц нет — она их вырвала. Она не пытается убежать. Он кивает: «Пей», — и она пьет. Смирилась. Приняла неизбежное. Она еще будет благодарить его.
Звук колотится о стены. Ее губы говорят:
— Пожалуйста, не надо.
А когда-то была красивой.
— Ш-ш-ш-ш.
Он качает головой, касается ее губ шершавым пальцем, прижимает их к зубам. Открывает ящичек с инструментами. В нем пузырьки с клеем и растворителем, пакетик с песком, двухлезвийная шестидюймовая пила с черной рукояткой и несколько ножей.
Голос в голове. Роджер. Кричит, визжит, на губах пузырится кровавая пена. Нет, кричит не Роджер, а женщина. Окровавленные губы умоляют:
— Пожалуйста, не надо!
Гленн Клоуз кричит Майклу Дугласу, чтобы убирался, и ее крик заполняет комнату.
Она скулит, трясется, словно у нее припадок. Он садится на диване, поджав под себя ноги. Она смотрит на облепленные песком пальцы и подошвы голых, изувеченных ног, на ящик с инструментами, камеру на полу, и осознание неизбежного проступает на распухшем, заплаканном лице. Он замечает, какие неухоженные у нее ногти, и его переполняет то чувство, что приходит каждый раз, когда он духовно принимает в свои объятия всех, чьи страдания невыносимы, когда освобождает их от боли и мучений.