Дома на другой стороне скрыты за деревьями и высокой стеной бамбука, в них никого нет. Они пустуют, потому что богатые владельцы никому их не сдают, а сами они сюда не приезжают. Загородными домами начинают пользоваться только тогда, когда дети заканчивают школу. Других она здесь не принимает, а соседей не было всю зиму. Она хочет быть одна и страшится одиночества. Боится грома и дождя, чистого неба и солнца и не желает больше находиться нигде и никогда, ни при каких условиях.
Поэтому я сюда и пришел.
Снова включает DVD. Уиллу хорошо знаком ее ритуал: валяться в одном и том же замызганном розовом тренировочном костюме, крутить фильмы, десятки раз пересматривать одни и те же сцены, обычно те, где люди трахаются. Время от времени она выходит к бассейну — покурить и выпустить из конуры своего жалкого пса. Она никогда за ним не прибирает, и в траве полно собачьего дерьма, но садовник-мексиканец, приходящий на виллу через неделю, тоже не убирает какашки. Она курит и смотрит на воду, а собачонка носится по двору и иногда лает — глухо, отрывисто, — и тогда она зовет его:
— Хороший песик. Ну, иди, иди сюда. Живо! — И хлопает в ладоши.
Она не играет с ним, едва удостаивает взглядом. Не будь собаки, ее жизнь стала бы невыносимой. Пес ничего этого не понимает и едва ли помнит, что случилось. У него есть конура — коробка в прачечной, где он спит или лает. Она не придает лаю никакого значения и только глотает таблетки, рвет на себе волосы и пьет водку — одно и то же день за днем.
Скоро я приму тебя в объятия и унесу сквозь тьму к свету, и ты покинешь физические пределы, ставшие для тебя адом. Ты еще будешь благодарить меня.
Уилл продолжает наблюдение, время от времени проверяя, не видит ли кто его самого. Смотрит, как она поднимается с дивана, как бредет, пошатываясь, к раздвижной двери — покурить, — забывая выключить сигнализацию. Она вздрагивает и ругается, когда система срабатывает, когда взвывает сирена, и колотит по панели, пытаясь выключить ее. Звонит телефон. Она ерошит редеющие темные волосы, говорит что-то, кричит, швыряет трубку. Уилл пригибается за кустами, замирает. Через несколько минут прибывают полицейские, двое в патрульной машине службы шерифа округа Бофорт. Из своего укрытия Уилл видит, как они останавливаются на крыльце, не входя в дом. Они хорошо ее знают. Снова забыла отключить сигнализацию, и охранная компания уведомила полицию.
— Мэм, это не очень хорошая идея — использовать для кода кличку собаки, — говорит один из полицейских, повторяя то, что говорил уже не раз. — Надо придумать что-то еще. Такой код любой грабитель угадает.
— Как я могу что-то запомнить, — возражает она заплетающимся языком, — если и это забываю? Помню только, что это его кличка. Черт… Как же его… Пахта. Да, вспомнила.
— Верно, мэм. И все-таки рекомендую поменять код. Как я уже сказал, кличка домашнего животного не лучший вариант. Подберите что-то такое, что сможете запомнить. Случаи ограбления здесь нередки, особенно в это время года, когда так много домов пустует.
— Сколько вам говорить, новое я не запомню, — бормочет она. — Когда все воет, я ничего не могу вспомнить.
— Вы в порядке? Справитесь одна? Может, нам позвонить кому-нибудь?
— У меня никого нет.
В конце концов полицейские уезжают. Уилл выходит из укрытия и через щель наблюдает, как она снова вводит код и включает систему. Один, два, три, четыре — это все, что она в состоянии запомнить. Он смотрит. Она садится на диван. Плачет. Наливает еще водки. Нет, момент неподходящий. Он поворачивается и тем же путем, по дощатому настилу, возвращается на пляж.
ГЛАВА 8
Следующее утро, восемь часов по тихоокеанскому времени. Люси сворачивает к парковке перед Стэнфордским раковым центром.
Каждый раз, прилетая в Сан-Франциско на своем реактивном «Сайтешн-Х» и беря напрокат «феррари» — поездка к нейроэндокринологу занимает час времени, — она чувствует себя как дома, уверенной и сильной. Облегающие джинсы и футболка подчеркивают красоту и мощь атлетического тела, наполняя ощущением кипучей жизненной энергии. Черные ботинки из крокодиловой кожи и часы «брейтлинг-эмердженси» с ярко-оранжевым циферблатом напоминают, что она прежняя Люси, бесстрашная и успешная, такая, какой ощущает себя, когда не думает о том, что с ней случилось.
Она опускает стекло красного «F-430».
— Можете отвести ее на стоянку? — спрашивает Люси служителя в сером, который осторожно приближается к машине у входа в современный комплекс. Служителя она не узнает — должно быть, новенький. — Передача, как у гоночного автомобиля, вот здесь, на рулевом колесе. На повышение — вверх, на понижение — вниз, обе одновременно — на нейтралку, та кнопка — для заднего хода. — В его глазах мечется беспокойство. — О’кей, понимаю, немножко сложновато, — говорит она, чтобы служитель не ощутил собственную ущербность.