— Ты же видела запись. Ту, что сделала твоя шпионка Люси. — Марино бросает в нее сердитый взгляд. — Шэнди если вобьет себе что-то в голову, от нее просто так не отвяжешься. Зашла в холодильник, и все тут — не выгонишь. Я пытался.
— Это не оправдание.
— И твое шпионство… Надоело.
— Предательство и неуважение. Надоело.
— Я тут подумываю, может, уйти, — продолжает Марино раздраженным тоном. — Раз уж ты суешь нос в мою почту, то должна знать, что мне предлагают перспективы получше, чем таскаться за тобой до конца дней.
— Уйти? Надеешься, что я тебя выгоню? Ты ведь вполне этого заслуживаешь после всего, что натворил. У нас не позволено водить экскурсии по моргу и устраивать спектакли с участием тех несчастных, которые очутились здесь не по своей воле.
— Господи, как же вы, бабы, любите раздувать из мухи слона! Такие эмоциональные! Такие нелогичные! Ну давай. Выгоняй меня.
Голос у Марино глухой, слова он выговаривает медленно и тщательно, как обычно делают люди, пытающиеся выглядеть трезвыми.
— Доктор Селф именно этого и хочет.
— А ты завидуешь, потому что тебе до нее далеко.
— Я тебя не узнаю.
— А я тебя не узнаю. Ты прочитала все, что она про тебя сказала?
— Она много чего обо мне сказала.
— Про ложь, с которой ты живешь. Почему бы в конце-то концов не признать это? Может, это от тебя и Люси нахваталась… От тебя.
— Ты имеешь в виду мои сексуальные предпочтения? Тебе это покоя не дает?
— Ты просто боишься в этом признаться.
— Если бы то, на что намекает доктор Селф, было правдой, я бы не побоялась. Это вы, такие, как она, такие, как ты, боитесь правды.
Марино откидывается на спинку кресла, и ей даже кажется, что он сейчас расплачется, но потом лицо его снова твердеет. Он смотрит на огонь.
— Тот Марино, которого я знала многие годы, никогда бы не сделал того, что ты сделал вчера.
— А может, я как раз такой, да только ты не желала этого замечать.
— Нет, ты другой. Был другой. Что с тобой случилось?
— Как я сюда попал? Сам не знаю. Вот оглядываюсь и вижу парня, который мог бы стать хорошим боксером, да только не хотел иметь кашу вместо мозгов. Потом мне осточертело быть копом в Нью-Йорке. Женился на Дорис. Ей со мной надоело. Потом был больной сын, который умер. И что? Жизнь прошла, а я все гоняюсь за маньяками. И сам не пойму зачем. А еще я никогда не понимал, почему ты занимаешься тем, чем занимаешься. Ты же, наверное, не скажешь, — угрюмо добавляет он.
— Может, потому, что выросла в доме, где никто не разговаривал со мной о том, что мне представлялось важным, о том, что я хотела услышать. Я никогда не чувствовала, что меня понимают, что я нужна кому-то, что я что-то значу. Может, потому что отец умирал у меня на глазах. Изо дня в день мы видели только это — как он умирает. Может, я всю жизнь пыталась понять то, что оказалось сильнее меня. Смерть. Но думаю, что существуют какие-то ясные, простые, логические причины, почему мы те, кто есть, почему делаем то, что делаем. — Скарпетта смотрит на него, но Марино таращится на огонь. — Может быть, не существует и простого или даже логического объяснения твоего поведения. А жаль.
— Раньше, в прежние годы, я не работал на тебя. Вот что изменилось. — Он поднимается. — Хочу выпить.
— Тебе не выпивка нужна…
Марино не слушает, и дорога к бару ему хорошо знакома. Она слышит, как он открывает шкафчик и достает стакан, потом открывает другой шкафчик, тот, в котором бутылка. В комнату возвращается со стаканом в одной руке и бутылкой в другой. Скарпетту начинает точить беспокойство. Лучше бы он ушел. Но как выгнать его на улицу в таком состоянии, да еще среди ночи?!
Марино ставит бутылку на кофейный столик.
— В Ричмонде у нас все складывалось неплохо. Я был главным детективом, а ты командовала у себя. — Он поднимает стакан. Марино не потягивает бурбон, как другие, а пьет глотками. — Потом тебя выгнали, и я ушел. И с тех пор все не так. Черт, мне же нравилось во Флориде. У нас был крутой тренировочный центр. Я занимался расследованиями, хорошо зарабатывал. У меня даже был свой психиатр. Знаменитый на всю страну. И все шло путем, пока я не перестал видеться с ней.
— Если бы ты продолжал встречаться с доктором Селф, она бы сломала тебе жизнь. Неужели ты до сих пор не понял, что ее переписка — это попытка манипулировать тобой и ничего больше? Ты же знаешь, что она собой представляет. Ты видел, как она вела себя в суде? Ты слышал ее?
Марино отпивает из стакана и качает головой:
— Ну вот. Ты просто не хочешь признать, что она сильнее, известнее, влиятельнее. Поэтому, наверно, не можешь допустить, чтобы у меня были с ней какие-то отношения. И что ты сделала? Облила ее грязью. Оклеветала. Потому что ничего другого не могла. А теперь застряла здесь, в этой глуши, и скоро станешь обычной домохозяйкой.