Деревья колыхались плавно, будто волшебные палочки, насылая на Рим свои заклятия, и белые лепестки засыпали виа де Монте-Тарпео цветочным снегом. Маки были красными, как кровь, и глициния на древних каменных стенах напоминала багровые синяки. По ступенькам прыгали голуби, и женщины кормили диких котов «Вискасом» и яйцами из пластиковых тарелочек среди руин.
Чудесный для прогулок день, туристов мало, и она немного опьянела, но ей было легко с ним и весело. Он знал, что будет так.
— Я бы хотел познакомить тебя с моим отцом, — сказал он, когда они сидели на стене, смотрели на диких котов, и она все повторяла и повторяла, что они жалкие и бедные бродячие коты и кто-то должен их спасать. — Не бродячие, а дикие. Разница есть. Эти коты живут здесь и хотят здесь жить, и они порвут тебя, если ты попытаешься их спасти. Они не те, выброшенные и побитые, которым не остается ничего, как только рыскать по мусорным ящикам и прятаться под домами, пока их не отловят и не усыпят.
— А зачем кому-то их усыплять? — спросила она.
— Потому что так надо. Потому что так случается, когда они лишаются своего рая и оказываются в небезопасных местах, где их сбивают машины и гоняют собаки. Посмотри на них. Они одиночки, и никто не смеет приблизиться к ним, если они сами не позволят. Они хотят быть именно там, где есть, среди руин.
— Ты странный. — Она шутливо толкнула его в бок. — Я так и подумала, когда мы встретились. Но ты клевый.
— Идем. — Он помог ей подняться.
— Мне жарко, — пожаловалась она, потому что он надел на нее длинное черное пальто, шапку и темные очки, хотя день выдался теплый и не солнечный.
— Ты знаменитость, и люди будут смотреть на тебя, — напомнил он. — Сама знаешь. А нам ведь не нужно, чтобы на нас смотрели.
— Мне нужно найти подруг, пока они не подумали, что меня похитили.
— Идем. Ты должна увидеть его квартиру. Это нечто особенное. Я отвезу тебя туда, потому что ты устала, а потом ты позвонишь им и, если захочешь, пригласишь составить нам компанию. У нас будет чудесное вино и сыр.
Потом — тьма, как будто в голове выключили свет, и он очнулся среди блестящих осколков, похожих на блестящие осколки разбитого мозаичного окна, рассказывавшего когда-то то ли некую сказку, то ли правду.
Ступеньки у северной стороны дома давно не подметались, и дверь, ведущая в прачечную, не открывалась с тех пор, когда сюда в последний раз — почти два месяца назад — приходила домоправительница. По обе стороны лестницы кусты гибискуса, и за ними, через стеклянную панель, он видит панель сигнализации и красный огонек. Он открывает ящичек с инструментами и достает стеклорез с твердосплавной режущей кромкой. Вырезает стекло. Кладет его на песок под кустами. В своей коробке начинает тявкать собачонка. Уилл медлит, но спокоен. Просовывает руку, поворачивает защелку, потом открывает дверь, и тут же срабатывает сигнализация. Он вводит код. Сигнализация отключается.
Уилл в доме, за которым наблюдал много месяцев. Он так долго представлял себе это, так долго планировал, что теперь все получается легко и удручающе просто. Он опускается на корточки, просовывает облепленные песком пальцы между проволокой и шепчет:
— Все в порядке. Все будет хорошо.
Бассет умолкает. Уилл позволяет псу облизать руку с тыльной стороны ладони, где нет ни клея, ни песка.
— Хороший мальчик, — шепчет он. — Не тревожься.
Из прачечной Уилл идет на доносящийся из большой комнаты звук телевизора. Выходя покурить, она всегда оставляет дверь широко открытой и долго сидит на ступеньках, смотрит на черную, как зияющая рана, гладь бассейна, и дымок неторопливо втягивается в дом. Сидит, курит и смотрит на бассейн. Дымом пропахло все, и он ощущает затхлую вонь, придающую воздуху какой-то несвежий, зачерствелый привкус, жесткий, серый, шероховатый, как ее аура. Тошнотворная аура. Аура близкой смерти.
Стены и потолок выкрашены охрой и умброй, цветами земли, каменный пол — цвета моря. Каждый дверной проем представляет собой арку, в громадных горшках — аканты с вялыми бурыми листьями, потому что она забывает вовремя их поливать. На каменном полу — волосы и волоски. С головы, с лобка. Они везде — она бродит по комнатам, часто голая, и рвет их на себе. Сейчас она спит на диване — спиной к нему, и голый затылок светится бледно, как полная луна.