Новые картинки. Роза старается не смотреть. Она видела все это много раз, но что-то заставляет ее не переключаться на другой канал.
Дрю бьет слева.
Дрю выходит к сетке и вгоняет мяч в корт с такой силой, что он улетает на трибуны. Толпа вскакивает. Фанаты неистовствуют.
А вот Дрю на шоу доктора Селф. Говорит быстро, мысли перескакивают с темы на тему. Она взволнована и счастлива — только что выиграла открытый чемпионат США. Ее называют Тайгером Вудсом от тенниса. Интервью ведет доктор Селф, и вопросы, которые она задает, задавать бы не следовало.
— Вы девственница, Дрю?
Смеется, краснеет, закрывает лицо руками.
— Ну же, смелее. — Доктор Селф улыбается, вся такая уверенная в себе, такая самодовольная. — Вот об этом я и говорю. Стыд. Почему мы всегда стыдимся, когда говорим о сексе?
— Девственности я лишилась в десять лет, — говорит Дрю. — Подарила ее велосипеду моего брата.
Зрители сходят с ума от восторга.
— Дрю Мартин погибла в шестнадцать лет, — сообщает диктор.
Розе все же удается протащить диван через гостиную и придвинуть к стене. Она садится и плачет. Потом встает, ходит по комнате и плачет. Смерть пришла не к той, ошиблась, а человеческая жестокость невыносима. Все так несправедливо. Роза ненавидит несправедливость. В ванной она открывает шкафчик и достает пузырек. В кухне наливает бокал вина. Проглатывает таблетку, запивает ее вином, а чуть погодя, закашливаясь и едва дыша, принимает вторую. Звонит телефон. Она тянется к трубке дрожащей рукой, роняет ее, кое-как подбирает.
— Алло?
— Роза? — Это Скарпетта.
— Не надо бы мне смотреть новости.
— Ты плачешь?
Комната кружится. В глазах двоится.
— Это только простуда.
— Сейчас приеду, — говорит Скарпетта.
Марино откидывается на спинку кресла. Глаза прячутся за темными стеклами очков. Большие руки лежат на коленях.
Он в той же одежде, что и прошлым вечером. В ней он спал, и это заметно. Лицо с багровым оттенком, а несет от него так, будто он уже неделю не принимал душ. И вид Марино, и его аромат вызывают воспоминания столь ужасные, что от них хочется поскорее избавиться. Запястья у Скарпетты покраснели, кожа в тех местах, ни видеть, ни прикасаться к которым он не имеет никакого права, раздражена и зудит. Одеваясь, она выбирала шелк и хлопок, ткани мягкие и легкие; блузка застегнута на все пуговицы, воротник куртки поднят. Все, чтобы спрятать следы. Спрятать унижение. Рядом с ним она чувствует себя голой и беспомощной.
Молчание ужасно. В салоне пахнет чесноком и сыром, и Марино, чтобы немного проветрить, опускает стекло.
— Свет режет глаза, — сообщает он. — Просто убивает зрение.
Она слышала это уже много раз — так он отвечает на незаданный вопрос, почему не смотрит на нее и почему, хотя небо затянуто тучами и грозит дождем, не снимает темные очки. Когда Скарпетта не далее как час назад приготовила кофе и тосты и принесла ему в постель, он застонал жалобно, сел и схватился за голову.
— Где я? — прозвучало абсолютно неубедительно.
— Ты сильно напился вчера. — Она поставила поднос с кофе и тостом на прикроватную тумбочку. — Помнишь?
— Проглочу хоть крошку — вырвет.
— Вчерашнюю ночь помнишь?
Говорит, что помнит только, как приехал на мотоцикле к ее дому, но, судя по выражению физиономии, помнит все. Продолжает жаловаться — как ему плохо, как муторно.
— А у тебя еще кухня рядом. Меня от одного запаха выворачивает.
— Плохо. У Розы грипп.
Скарпетта паркуется рядом с домом Розы.
— Только гриппа мне сейчас и не хватает.
— Тогда оставайся в машине.
— Что ты сделала с моим пистолетом? — Он уже спрашивал об этом несколько раз.
— Я же сказала: пистолет в надежном месте.
На заднем сиденье коробка с едой. Готовила всю ночь. Тальолини с соусом фонтини, лазанья-болоньеза, овощной суп — можно накормить двадцать человек.
— Прошлой ночью ты был не в том состоянии, чтобы иметь при себе заряженное оружие, — добавляет она.
— Мне нужно знать, где оно. Что ты с ним сделала?
Марино идет чуть впереди. Что надо бы помочь с коробкой, ему и в голову не пришло.
— Повторяю. Вчера вечером я забрала у тебя пистолет. Забрала и ключ от мотоцикла. Помнишь? Забрала потому, что ты порывался укатить на мотоцикле, хотя и на ногах едва держался.
— Все твой бурбон, — говорит он, направляясь к белому, оштукатуренному зданию. Идет дождь. — «Букерс». — Как будто это она виновата. — Я себе такой позволить не могу. Пьешь как воду. А градусов в нем…
— Получается, я тебя споила.
— Не представляю, зачем тебе держать в доме такое крепкое пойло.