– Она вряд ли что-нибудь знает о твоей Аманде. Она живет в Брюсселе… м-м… лет этак двадцать пять.
Клэр приготовила чай, и я спросил Саманту, не рассказывала ли мать о моем отце.
– Нет, ничего не рассказывала, – твердо сказала она. – Как я поняла, это было совершенное табу. Думали, что она сделала аборт, но она не стала. Слишком затянула. Это так в духе Каролины – совершенно безответственно. – Она сделала веселую гримаску. – Думаю, тебя бы тут не было, если бы она сделала то, что ей предложила эта старая гадина – ее мамаша.
– Она наверстала упущенное, не зарегистрировав мое рождение.
– О господи! – Саманта хихикнула, оценив юмор ситуации. – Должна сказать, что это типично для Каролины. Мы ходили в одну школу. Я много лет знала ее. Мы уехали ненадолго, когда она забеременела тобой.
– Она принимала наркотики тогда, в школе?
– Господи, нет. – Она нахмурилась, раздумывая. – Потом. Мы все это делали. То есть не мы с ней вместе. Но наше поколение… мы, думаю, все разок-другой пробовали их в юности. В основном марихуану.
Клэр смотрела на нас с изумлением, как будто матери никогда такого не делают.
– А вы не знаете ее приятелей, с которыми она ловила кайф? – спросил я.
Саманта покачала головой:
– Я никогда ни с кем из них не встречалась. Каролина просто говорила – друзья, но мне всегда казалось, что это не друзья, а друг. Мужчина.
– Нет, – сказал я. – Бывало и больше. Иногда люди валялись в полусне на подушках на полу, в полной дыма комнате. Все они были такие ненормально спокойные.
Это были люди, которые говорили такие непонятные слова, как «травка», «игла», «доза», означавшие не то, что предполагал мой детский разум, и именно один из них дал мне покурить. Вдохни в легкие, сказал он мне, и задержи дыхание, пока не досчитаешь до десяти. Я выкашлял весь дым еще до того, как досчитал до двух, а он все смеялся и говорил, чтобы я попробовал снова. Я выкурил три или четыре сигареты с травкой.
Результат, как я временами потом смутно вспоминал, был в ощущении невероятного спокойствия. Расслабленные руки и ноги, спокойное дыхание, этакая легкость в голове. Пришла мать и отлупила меня, что мгновенно вывело меня из этого состояния. Приятель, который познакомил меня с наркотиками, больше никогда не появлялся. Я больше не пробовал гашиша до двадцати лет, когда мне преподнесли какую-то зеленовато-желтую ливанскую смолу, чтобы сыпать ее как сахар в табак.
Я немного скурил, остальное отдал, и никогда больше этим не занимался. По мне, результаты не стоили ни хлопот, ни трат. Они проявились бы, сказал мне один мой знакомый доктор, если бы у меня была астма. Конопля замечательно влияет на астматиков, печально сказал он. Жаль, что национальное здравоохранение запрещает ее курить.
Мы выпили чай, приготовленный Клэр, и Саманта спросила, где я работаю.
– Я жокей, – ответил я.
Они не поверили.
– Ты слишком высок для этого, – сказала Саманта, а Клэр добавила:
– Такие жокеи не бывают.
– Может, и не бывают, – сказал я, – но я жокей. Жокеям в стипль-чезе не обязательно быть невысокими. Бывают и по шесть футов ростом.
– Наверное, это странная работа, – сказала Клэр. – Бесцельная какая-то, правда?
– Клэр! – прикрикнула на нее мать.
– Если вы имеете в виду, – ровно сказал я, – что жокеи ничего полезного для общества не делают, то я не столь в этом уверен.
– Продолжайте, – сказала Клэр.
– Отдых дает здоровье. Я делаю отдых людей полноценным.
– А ставки? – резко спросила она. – Это тоже для здоровья?
– Сублимация риска. Рискуете деньгами, но не жизнью. Если кто-нибудь на самом деле собирается залезть на Эверест, просто подумайте о спасателях.
Она улыбнулась было, но потом только пожевала губами.
– Но вы-то рискуете.
– Но я не делаю ставок.
– Клэр вас в бараний рог скрутит, – сказала ее мать. – Не слушайте ее.
Однако Клэр покачала головой:
– По-моему, твоего малыша Филипа в бараний рог скрутить не легче, чем текущую воду.
Саманта с удивлением посмотрела на нее и спросила, где я живу.
– В Ламборне. Это деревенька в Беркшире. В Даунсе.
Клэр сосредоточенно нахмурилась и остро глянула на меня.
– Ламборн… не та ли деревенька, где много конюшен со скаковыми лошадьми, вроде Ньюмаркета?
– Верно.
– М-м. – Она минутку подумала. – Думаю, надо звякнуть начальнику. Он делает книгу о британских деревнях и сельской жизни. Он говорил сегодня утром, что книга все еще немного тонковата, и спрашивал, нет ли у меня идей. У него есть один малый, писатель, который пишет об этом. Ездит по деревням, живет в каждой по неделе и пишет очередную главу. Он только что написал о деревне, в которой ставят свои оперы… Может, позвонить ему?
Она уже вскочила и подошла к телефону, что стоял на кухонном столе, прежде чем я успел ответить. Саманта с материнской лаской глянула на нее, и я подумал, как странно, что Саманте уже под пятьдесят. Ведь я всегда представлял ее себе молодой. Из-под неузнаваемо изменившейся внешности проступали знакомые тепло, прямота, твердость, постоянство и в основе всего – доброта. Я был рад, что мои полузабытые чувства оказались верными.
– Клэр уж вас достанет, – сказала она. – Меня она заставила сделать эту кулинарную книгу. Энергии в ней – куда там электростанции! Когда ей было лет шесть, она сказала мне, что будет издателем, и с тех пор успешно идет к своей цели. Она уже заместитель человека, с которым сейчас разговаривает. Она будет руководить всей фирмой прежде, чем они спохватятся. – Она удовлетворенно вздохнула, живо олицетворяя собой волнение и гордость матери вундеркинда.
Сам вундеркинд, который с виду казался обыкновенной девушкой, кончил говорить по телефону и, кивнув, вернулся к столу.
– Он заинтересовался. Говорит, что мы оба поедем посмотреть на это местечко, и, если все будет в порядке, он пошлет туда писателя и фотографа.
– Я снимал Ламборн, – неуверенно проговорил я. – Если вы хотите…
Она перебила меня, подняв руку:
– Нам нужен профессионал. Увы и ах. Но мой босс говорит, что, если вы не против, мы позвоним вам в вашу берлогу или куда еще, если вы согласитесь помочь нам насчет советов и общей информации.
– Ладно… я согласен.
– Отлично! – Она вдруг улыбнулась мне, скорее панибратски, чем по-дружески. Она привыкла быть умнее прочих. И не умела скрывать это так хорошо, как Джереми Фолк.
– Мы сможем поехать в пятницу? – спросила она.
Глава 10
Когда я на следующий день, в среду, прибыл на ипподром в Ньюбери, я увидел Лэнса Киншипа, расхаживавшего во главе свиты кино– и звукооператоров и прочих работяг. Мы в раздевалке слышали, что он ведет съемки фильма с благословения устроителей и что жокеев просят ему содействовать. То есть, как нам сказали, не надо скалиться в объектив при каждой удобной возможности и не стоит наезжать в буквальном смысле на съемочную группу, если они будут путаться под ногами.
Я повесил мой «Никон» на шею, спрятал его под плащ и просто так сделал несколько фотографий киношников.
Формально камеры на скачках не особо одобряли, разве что в руках известных фотографов, но большинство участников не слишком беспокоило, когда публика делала снимки где угодно, кроме уединенного места для членов клуба. Распорядители скачек терпеливо относились к моим попыткам фотографирования и не трогали меня, поскольку я уже давно этим занимался. Только в Аскоте на Королевских скачках закручивали гайки – это были единственные скачки, где любителям приходилось оставлять фотоаппараты на входе, как бандитам «стволы» при въезде в город с запретом на оружие.
У Лэнса Киншипа был такой вид, будто он изо всех сил старался не походить на режиссера. Вместо своего замшевого оливкового пиджака, который, наверное, сейчас был в чистке по причине кровавых пятен, он был одет в коричневый твидовый костюм, в фетровую старомодно надетую шляпу и клетчатую рубашку. На нем был спокойного цвета галстук и скаковые очки. Казалось, он оделся как парень из высшего общества для собственного фильма.