К тому времени, как мы с Мэри Миллес расстались, начался пятый заезд. Я пошел прямо к машине, чтобы принести снимки Лэнса Киншипа, вернулся в весовую и на выходе наткнулся на Джереми Фолка, что стоял у двери на одной ноге.
– Упадете, – сказал я.
– О… ну… – Он осторожно поставил ногу, словно на двух ногах он уж точно был здесь. – Я подумал… ну…
– Вы подумали, что, если вас тут не будет, я не сделаю того, чего вы хотите.
– Ну… да.
– Вы почти правы.
– Я приехал на поезде, – довольно сказал он. – Значит, вы можете отвезти меня в Сент-Олбанс.
– Вижу, что уж придется.
Лэнс Киншип, увидев меня, подошел забрать свои снимки. Я чисто механически представил их друг другу и добавил для Джереми, что именно в доме Лэнса Киншипа Джордж пил в последний раз.
Лэнс Киншип, отогнув клапан жесткого конверта, остро глянул на каждого из нас, печально покачав головой.
– Джордж был отличным парнем, – сказал он. – Беда, беда.
Он вытащил снимки, просмотрел их, и брови его взлетели аж над дужками очков.
– Хорошо, хорошо, – сказал он. – Мне нравится. Сколько хотите?
Я назвал совершенно астрономическую сумму, но он просто кивнул, вытащил туго набитый бумажник и тут же заплатил мне наличными.
– Копии сделаете? – спросил он.
– Конечно. Это будет стоить меньше.
– Сделайте две серии, – сказал он. – Ладно?
Как и прежде, последняя буква этого «ладно» застряла где-то у него в глотке.
– Полные серии? – удивился я. – Все снимки?
– Конечно. Все. Они хороши. Хотите посмотреть?
Он приглашающим жестом протянул их Джереми, который сказал, что очень хочет на них посмотреть, – и у него тоже брови полезли вверх.
– Наверное, вы, – сказал он Киншипу, – очень известный режиссер.
Киншип откровенно просиял и засунул снимки обратно в конверт.
– Еще две серии, – сказал он. – Ладно?
– Ладно.
Он кивнул и пошел прочь. Не отойдя и десяти шагов, он снова вытащил снимки, чтобы показать их кому-то еще.
– Он задаст вам работы, если вы не будете настороже, – сказал, наблюдая за ним, Джереми.
Я не знал, верить ему или нет, да и в любом случае мое внимание было занято кое-чем куда более важным. Я стоял не шевелясь и смотрел.
– Видите, – сказал я Джереми, – вон там двое мужчин разговаривают?
– Конечно, вижу.
– Один из них Барт Андерфилд, который работает с лошадьми в Ламборне. А второй – один из тех мужчин на фотографии во французском кафе. Элджин Йаксли. Вернулся из Гонконга.
Три недели прошло после смерти Джорджа, две – после пожара в доме, и Элджин Йаксли вернулся на сцену.
Я еще раньше пришел к этому выводу, но на сей раз совершенно обоснованно можно было предположить, что Элджин Йаксли уверен: смертельно опасные для него фотографии спокойно улетучились вместе с дымом. Он стоял, широко улыбаясь, уверенный в собственном спокойствии и безопасности.
Шантажист вместе со своим имуществом кремирован, жертвы возрадовались.
– Это не может быть совпадением, – сказал Джереми.
– Не может.
– Ну и самодовольный же у него видок.
– Он подонок.
– Та фотография все еще у вас? – глянул на меня Джереми.
– Конечно.
Мы немного постояли, глядя, как Элджин Йаксли хлопнул Барта Андерфилда по плечу и по-крокодильи улыбнулся. Барт Андерфилд выглядел куда счастливее, чем был с тех пор, как состоялся суд.
– И что вы с ней будете делать?
– Думаю, просто подожду и посмотрю, что случится дальше, – сказал я.
– Похоже, я ошибался, – задумчиво сказал Джереми, – когда сказал, что вы должны сжечь все из той коробки.
– М-м-м, – я слабо улыбнулся. – Завтра я попытаю счастья с голубыми прямоугольниками.
– Значит, вы поняли, что делать с ними?
– Да, надеюсь. Посмотрим.
– И что?
У него был искренне заинтересованный вид, глаза его секунд на десять переключились на меня вместо обычного сканирования окружающего пространства.
– М-м-м… вы хотите прослушать лекцию по природе света или просто рассказать вам о том, в каком порядке и что я предполагаю сделать?
– Лекций не надо.
– Ладно. Тогда – я думаю, что я увеличу эти оранжевые негативы в синем свете, спроецировав на высококонтрастную черно-белую бумагу, и тогда смогу получить картинку.
Он заморгал.
– Черно-белую?
– Если повезет.
– А откуда вы возьмете синий свет?
– А вот это уже из лекции, – сказал я. – Хотите посмотреть последний заезд?
Он снова стал подергивать локтями, попытался постоять на одной ножке и опять начал было, запинаясь, нести чепуху – все сразу. Как я понял, из-за того, что приходилось примирять адвокатское мышление с оправданием азартных игр.
Однако я был несправедлив к нему. Когда мы с трибуны смотрели на старт последнего заезда, он сказал:
– Я… ну… на самом деле… ну… смотрел сегодня, как вы скачете.
– Да?
– Я подумал… ну, что это может быть познавательно.
– И как, вас захватило?
– Честно говоря, – сказал он, – скорее вас, а не меня.
По дороге в Сент-Олбанс он рассказал мне о своих изысканиях насчет телекомпании.
– Я попросил их показать мне счета, как вы предлагали, и спросил, не могут ли они меня свести с кем-нибудь, кто работал над тем фильмом в Пайн-Вудз-Лодж. Между прочим, это просто постановка. Съемочная группа пробыла там только шесть недель.
– Не слишком многообещающе, – сказал я.
– Да. Короче, они рассказали мне, где искать режиссера. Он все еще работает на телевидении. Очень мрачный и унылый тип с вислыми усами, все время ворчит. Он сидел у обочины дороги на Стритхэм и смотрел на митинг электриков, который они устраивали перед стачкой, а потому отказались освещать сцену, что он планировал заснять на церковной паперти. И настроение у него было гадостным в буквальном смысле слова.
– Представляю.
– Боюсь, – с сожалением сказал Джереми, – что он мало чем оказался полезен нам. Тринадцать лет назад? Какого черта ему вспоминать какую-то паршивую девчонку с ее паршивым отродьем? И еще всякого такого наговорил. Единственной положительной вещью, которую он сказал, было то, что, если бы он руководил там, никаких левых типов вокруг Пайн-Вудз-Лодж не было бы. Он терпеть не может, чтобы кто-нибудь левый шатался поблизости, когда он работает, и не буду ли я любезен убраться отсюда к черту.
– Жаль.
– После этого я выловил одного из ведущих актеров той постановки, который временно работает в художественной галерее, и получил примерно тот же ответ. Тринадцать лет? Девушка с ребенком? Никаких воспоминаний.
Я вздохнул.
– Я очень надеялся на телевизионщиков.
– Я могу продолжить, – сказал Джереми. – Их нетрудно найти. Чтобы найти этого актера, я просто позвонил нескольким агентам.
– На самом деле, это уж вам решать.
– Думаю, я смог бы.
– Сколько пробыли там музыканты? – спросил я.
Джереми выудил уже довольно потрепанный листок бумаги и сверился с ним.
– Три месяца плюс-минус неделя.
– А после них?
– Религиозные фанатики. – Он скривился. – Думаю, ваша мать не была религиозна?
– Нехристь она была.
– Это все было так давно.
– М-м, – сказал я. – Почему бы нам не попробовать что-нибудь еще? Почему не опубликовать снимок Аманды в «Коне и Псе» и не спросить, не опознает ли кто конюшню. Такие сооружения, наверное, до сих пор стоят и выглядят как тогда.
– А разве достаточно большая фотография не будет слишком дорого стоить?
– По сравнению с частными детективами – нет, – подумал я. – Думаю, «Конь и Пес» берет деньги за место, а не за то, что вы там расположите. Фото стоит не больше, чем слова. Стало быть, я смогу сделать хороший и резкий черно-белый снимок Аманды… по крайней мере, посмотрим.