Серая мгла пасмурного дня, врезавшаяся в промежуток между неплотно задернутыми занавесками, жгла глаза.
Почему он не может понять? Как объяснить ему, что происходит, и нужно ли это?
Ничего уже не нужно.
Нащупав холодными пальцами пачку сигарет на столе, я закурила. Колыбель сигаретного дыма укачивала муку моего рефрена. Пристально всматриваясь в протянувшиеся белесые фантомные щупальца, я вспоминала свое солнышко. До мелочей. Прикрытые от смеха бирюзовые глаза, маленькие ручки, обнимающие буклированный живот зайца по имени Мистер Ушастик. Ножки в беленьких колготках и новеньких туфельках с серебристыми бантиками в мелкий черный горошек. Я купила их на ее день рождения. Ее последний день рождения.
Я помнила ее живой, в то время как сама была мертвой.
19 ноября. Вашингтон. Кеньон-стрит.
Льдисто-голубые глаза Джейн исследовали одновременно два моих эскиза. Сравнивали, уравнивали, анализировали.
- Гранильный нефрит… Гм, весьма неожиданно, - пробормотали жирно-накрашенные, до кукольной припухлости губы. – Черный коралл и платина. Выглядит будто слеза. Потрясающе.
В просторном офисе было прохладно, и сама Джейн Сазерленд в тусклом сером полусвете зимнего утра мегаполиса была точно тень холода: бесцветные волосы блондинки, безупречно отбеленная кожа, плотные штрихи макияжа. Черный костюм в узкую полоску. Доминирование светлых линий, удлиняющих все: минуты, выдохи и вдохи. Растягивающих мои рабочие обязательства.
Это все уже перестало быть моим, иметь какое-то значение, играть красивую роль разнообразия. Джейн прекратила наседать на меня, звонила раз в неделю.
Перекрывая потребность создавать, я делала эскизы украшений все реже, но в своем воображении видела их так четко, в таких яростно кричащих деталях, как никогда раньше. Все они – выражение моей застывшей хватки на костлявых стопах ангела смерти, уносящего от меня мою малышку.
«Мари нет», - говорили мне эти зарисовки. Напоминали, выжигали штрихами образы, чувства. И все застывало в камень.
- Белла Джеймисон, - Джейн сложила в стопочку эскизы, тонкие пальцы с розоватым маникюром сжали бумагу, постучали ею по столешнице, словно молоток судьи перед объявлением приговора. – Я знаю тебя сколько уже? Десять лет, кажется. Но вот это, - новое мелодраматичное постукивание. – Это взрыв просто! Эта коллекция стоит десятки тысяч. Это уже не дизайн, это искусство, черт возьми.
Я рассматривала расплывающееся отражение белых листов бумаги в темно-коричневой полировке огромного стола.
…Десять лет мы с ней были подругами. Десять лет назад я думала, что у меня будет все, как у всех: любимая работа, любимый человек, ребенок…
Почему теперь у меня ничего нет? Чем я заслужила именно такую судьбу?
Меня замутило, я сжала подлокотники кресла, в котором сидела, вглядываясь в черную шерсть своего платья. Крошечные ворсинки располагались в хаотическом беспорядке.
Джейн тоже слилась с моей чернотой, как все остальное. Стала помехой, тем, кто тревожит, тянет вперед. А я хочу застыть навечно здесь и сейчас, как те полудрагоценные камни, формы и оправу которых я запечатлела в эскизах.
Так мне не будет больно.
- Ты талантище, моя дорогая, - она подошла сзади и, наклонившись, окутав меня смесью запахов магнолии и мускуса, обняла, на секунду сжав грудь и плечи, щекоча щеку прядью волос.
Я так устала. Хочу уйти отсюда. Ничего из того, что она расточает, мне не нужно.
- И прости, что так вышло с Тэдом. Не обижайся на меня, - она выпрямилась, шагнула к креслу рядом и села в него.
Вежливо пожав плечами, продемонстрировав иллюзию внимания, я открыла сумочку, достала свои сигареты.
Только у Джейн он мог узнать, где я.
- Он одолевал меня звонками, но я держалась. Потом стал приходить, представляешь. Часами сидел в приемной, доводил Джинну просьбами. В последние недели он выглядел таким больным и несчастным, что у меня сердце не выдерживало. Вы поговорили?
Я выпустила пустые слова вместе с дымом:
- Я не могу его видеть. Мне снова нужно уехать.
- Он хочет как лучше.
Я разглядывала серые зернышки пепла на кончике сигареты, дрожащей в моих пальцах.
- Мы чужие люди теперь, - серый тлеющий снег осыпался в пепельницу. Я выдохнула ядовито-жгучий дым.
- Не верю в это. И никогда не видела, чтобы мужчина так дорожил женой и браком.
Почему я все еще здесь? Почему слушаю ее, скольжу невидящим взглядом по обстановке, сотканной из алюминия, темного дерева, пепельно-молочного света утра?
- Джейн, - я вдавила сигарету в режущий холодными безжизненными гранями дорогой хрусталь. – Я уезжаю. Это были мои последние работы. Наша последняя встреча. Я выполнила перед тобой свои обязательства.
- Бела-а-а, - она дотянулась до моего плеча, потрясла меня, словно желая привести в чувство, желая вернуть то, что нельзя вернуть.
…Так я трясла угасающую в моих руках дочь, ощущая, как по капле, сквозь мои пальцы просачивается ее жизнь. Уходит в непроглядную черноту асфальта.
Не удержала. Мари больше нет.
- Не руби с плеча, нельзя так. Тебе надо сменить обстановку, начать все заново.
Заново. Новая жизнь.
…Они не могут понять. Будто можно поделить на «новое» и «старое» свое сердце, свою душу. Будто можно перечеркнуть смерть, преодолеть ее, свернув в глухой поворот.
- Послушай, Белла, у меня есть для тебя прекрасный вариант, - Джейн снова стояла у меня за спиной, вцепившись в плечи. – Дядя Фред звал провести на Эсперанце месяц, Алек все равно не может, застрял с этой своей сделкой. А тебе, милая, это сейчас ой как необходимо. Уезжай туда.
- Сегодня вечером можно? – сухо спросила я.
Мне надо было уехать. Надо было вновь остаться одной в царственных холодных покоях горя.
Мари больше нет. Меня ничто и нигде не держит.
- Можно. Я позвоню, договорюсь, чтобы тебя встретили.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
…Наверное, он сел рядом незадолго до взлета. Но я не заметила.
Я была заперта в лабиринте мыслей о Розмари.
Малышке не приходилось летать. Боялась бы она? Нет. Она была бы перевозбуждена, непоседлива от множества новых впечатлений. Смеялась бы, улыбалась. Была игрива, как солнечный лучик.
Мари больше нет. Как же я тоскую по ней…
Если бы он заговорил, обозначил свое присутствие, то все было бы иначе. Но он молчал, наблюдал, видимо, сосредоточив свой взгляд на моей правой щеке, поскольку я была повернута к иллюминатору, безучастно фиксируя, как земля, сливаясь в бегущие коричневые с белым полосы, остается позади, внизу.
Я случайно развернулась окликнуть стюардессу. Я случайно натолкнулась на внимательный, настороженный взгляд бирюзовых глаз.
Нет. Невозможно.
Хорошо знакомое лицо. Лицо, отчеканенное сердцебиением. Каждая черта как удар об землю, резкий, внезапный, после которого невозможно вдохнуть и все тело дрожит. Коллапс, адреналин, шок, раздирающая боль.
Всхлипнув, я снова отвернулась к иллюминатору, впилась зубами в нижнюю губу, дурнота волнами желчи подкатывала к горлу.
- Прошу, не надо, - он не дотрагивался до меня, наклонившись ко мне, к самому уху. И только голос… В голосе – плавящая теплота.
– Прости, пожалуйста, но я не могу иначе. Я чувствую, что теряю тебя. А я не могу допустить этого. Так не осуждай меня за то, что я борюсь всеми доступными способами.
- Джейн тоже хочет как лучше, - холодно бросила я.
Я закрыла глаза.
Его лицо… Почему она была так похожа на него? Почему ее забрали у меня?
Он изменился. Не постарел. Угас. На нем лежала печать траура. Она не старит, она высасывает яркий блеск глаз, сминает гладкие черты, оставляя тяжелые складки у губ, на лбу, крадет ауру беззаботного счастья.