Воспоминания – моя последняя защита от полосующего сердце воя рефрена.
Воспоминания – декорация, в которой я существую. Она тоже начала истлевать. Начала истлевать иллюзия, что мое солнышко рядом, каждую минуту дотрагивается до меня, целует в щеку…
Холодный шарик слезы скатился вниз по моей скуле. За ним еще один. Я не понимала, откуда они, ведь глаза жгли сухостью.
- Белла.
Тэд зашевелился. Он тоже не спал, но я не задавалась вопросом, в чем причина его бессонницы.
Он сдвинулся, преодолел расстояние между нами. То расстояние, что было все ночи, проведенные здесь. Я осознавала, что рано или поздно он его нарушит, речь уже шла о часах…
И я не знала, какие слова подберу для того, чтобы сказать ему правду.
- Ее веснушки, - дрогнувшим голосом заговорила я. – Ты помнишь их точный оттенок?
- Маленькие желто-коричневые точечки на переносице.
Мы лежали рядом, соприкасаясь бедрами. Его пальцы сплелись с моими. Я вздохнула, позволила этому быть.
Разделить этот момент с ним сейчас было почему-то проще.
- Я помню все, - его голос был тем шелестом, что эхом повторял мои мысли. – Помню до мелочей. Начиная со дня ее рождения. Сегодня вспоминал тот день, когда она сделала свои первые шаги. Манеж. Она сидела в нем, а я стоял рядом, показывая ей игрушки. У нее была такая улыбка… Словно лучик солнца. Потом пришла ты, сказала, что ей пора кушать. В одной руке держала поильник с кефиром, другой протянула печенюшку. И наша малышка встала на ножки, потом сделала три шага, цепляясь за бортик обеими ручками. Ты ахнула от удивления…
Я стерла влагу с щек.
Я тоже помнила этот день. Сноп золотистых лучей полуденного солнца, зажигающий искры в темно-бронзовых прядях волос мужа и кудряшках Мари, несколькими оттенками светлее. Короткие локоны, торчащие на ее головке в разные стороны, - точно нимб над головой ангела. Яркий пластик игрушек, паровозики на белом фоне футболочки дочери, пухлые розовые губки, сложившиеся в улыбку искренней детской радости.
…Я никогда не смогу увидеть, какой она станет в семь, десять. Не смогу с обожанием расчесывать густые волны волос, отмечая их рост, изменение оттенка. Не расстроюсь, когда у нее появятся от меня первые секреты… Никогда не попрошу Тэда поговорить с ее первым парнем…
Мари больше нет.
Даже не заметила, как теплые пальцы мужа, оказавшегося совсем близко, нависшего надо мной, коснулись моей щеки.
- Не плачь, - он дышал в мои губы, легко поглаживал скулу и висок, я крепче зажмурила повлажневшие глаза. – Она жива в нашем сердце, в воспоминаниях. Всегда будет с нами. Через десяток лет, через полвека. Главное – мы есть друг у друга.
Мы есть. Ее нет.
Мое согласие или не согласие не имело никакого значения. Я билась в пытках гремящего в голове и кровоточащем сердце рефрена: Мари нет, Мари нет.
- Когда мы вернемся, я все изменю, мы переедем, мы излечимся, оправимся от этого ужаса. Я не стану торопить тебя, только позволь быть рядом. Родная, жизнь без Мари – это ад. Но жизнь без тебя… Без тебя я мертв. Я не стану просить, но мне так хочется, чтобы потом ты решилась. Чтобы у нас был еще ребенок. Это было бы благословлением небес. И для тебя тоже…
Я не понимала смысла его слов, смысла происходящего. Все это посторонней пылью оседало где-то на краю моего разума. Меня угнетали и возвышали движения его пальцев по моему лицу, невесомые касания мягких губ, будто покалывающих мои губы. Меня тревожил его запах: мускус и свежесть, - жар прижавшегося к моему жесткого тела. Слезы проделывали мокрые щиплющие дорожки от уголков глаз, выкатывались безостановочно, делали меня хрупкой, дрожащей в страхе, вымывали боль.
Что со мной? Как я могу плакать? Для моей тоски не хватит слез…
Зыбкий холод переродился в раскаленную сталь животного возбуждения, когда рот Тэда завладел моим в настоящем страстном поцелуе.
Зверь требования, которого нельзя насытить.
Лишь на краткую минуту я позволила себе пожелать горячей крови жизни и вожделения, позволила нам торжествовать, позволила обжечь себя глубоким поцелуем. На ту минуту, пока он не прижался своим возбуждением к моему бедру.
И тогда я испугалась. Волосы на голове зашевелились, кровь заледенела в жилах. Кровавой дорожкой на черном асфальте передо мной развернулся кошмар: он любит меня, он берет меня, новая беременность, прекрасный малыш, смерть. Смерть повсюду, смерть всегда. Я не властна здесь, не оборву ее полет и не пресеку сбор ее жатвы.
Жалящие иглы холода поднялись от моих стоп к животу, скрутили желудок в спазме, перехватили горло. Стремительно освободившись из объятий Тэда, отбившись от его цепких рук, я бросилась в ванную.
Меня рвало. Холодный пот заливал глаза, смешиваясь со слезами.
6 декабря. Эсперанца.
Он молчал. Я молчала.
Молчание – кредо. Молчание – вакуум. Молчание – агония.
Я уже не могла закрыться, запереться в холодном мраке своего горя. Тэд мешал. Что-то значил, раздвигал границы, свободно шагал через них.
Я не знала, есть ли такие слова, которыми я могла бы объяснить ему… Дать ему понять, что я больше не хочу его.
Тэд был упрям, последователен в своих решениях. Приверженец своих привычек, диктатор в привязанностях. Я была гибкой лозой в его руках, поддавалась, подстраивалась. Нас считали идеальной парой, и мелкие ссоры никогда не становились дырами в озоновой сфере нашего семейного согласия, превращаясь в большие. И если он решил вернуть нашу жизнь в привычное русло, то не отступит.
Почему я все еще молчу? Почему позволяю ему заблуждаться, что все можно исправить?
Мари нет. Это непоправимо. А значит, непоправимо и все остальное.
Я слишком устала. Слишком истощена.
Он молчал. Больше не говорил, не вспоминал о ней. Вместо этого он рассказывал о своих планах по переезду, о том, какой дом он присмотрел для нас, какие рядом живут люди…
Он по-прежнему не мог понять.
Я молчала. Желая снова наглухо запахнуть все двери и окна своей души. Много гуляла, уходила из дома. И всегда каким-то образом Тэд находил меня…
Эсперанца – мой погребальный костер. Яркий, захватывающий. Пышные, закрученные языки пламени зелени, лазурный дым неба и прозрачно-голубая зола моря. Я сгорю на нем.
Я поняла, что эта тоска отпущена без расчета на мои силы. Я хочу быть там, где Мари есть.
Сегодня, стеклянным взглядом всматриваясь в темно-серую дымку, уродующую безупречную линию горизонта, очерчивающую границу странно притихшего моря, я куталась в старенький джемпер, наброшенный мне на плечи мужем в тот момент, когда я выходила из дома. Думала, понравилось бы это место Мари? Протягивающийся в море палец песчаной косы, дыхание прибоя, неустанное движение волн. Промозглый, лишившийся силы тепла бриз.
Понравилось бы мое решение быть прямолинейной, потом найти ее?..
Шторм был близок. Дисперция его угрозы уже оседала на коже.
…Тэд выключил генератор сразу же, как только одновременно несколько всполохов молнии вскрыли траурно-черный свод небес.
Я зажгла несколько свечей. Колеблющиеся контрасты света и тени заключали в окружности пустоту молчания в доме.
8 декабря. Эсперанца.
Я проснулась, содрогаясь. В когтях своего кошмара. В моем сне мы гуляли по берегу: я, Тэд и Розмари. Море ласковым котенком терлось о наши ступни, солнце выбивало чечетку каплями, бликами, бриз играл с нашими волосами. Мари шла посередине, крепко держась за наши руки своими вспотевшими ладошками. Коленки в песке. Широкая улыбка абсолютного счастья. Но затем вдруг она остановилась, отпустив нас. Мы обернулись взглянуть, в чем дело, но силуэт малышки замер, выцветал, сливался с тенью, пока не стал мертвым дагеротипом на яркой эмали дня…