Ангел мира
(март — июль 1721)
Когда последние надежды были похоронены, два события отвлекли парижан от их несчастий: чрезвычайное посольство Великого турка прибывает в город и Монтескье публикует в Амстердаме «Персидские письма».
Оба события произвели сенсацию. Любопытные платили до ста ливров за место в Опере, чтобы иметь возможность увидеть посланника султана. О новом произведении Монтескье спорят, как недавно о банковских билетах Лоу.
«Напишите мне что-нибудь вроде „Персидских писем“», — советовал каждый книготорговец своим авторам.
Фантазия еврея из Бордо пришлась по вкусу самой разной публике. Одни находили здесь пикантные детали из жизни гарема, другие — возвышенные духовные зарисовки, философы — широкое поле для споров и размышлений.
В «Персидских письмах» изящно низвергалась мораль недавнего прошлого, осмеивались устои, на которых покоилось общество времен Людовика XIV.
Как быстро меняются нравы! Прошло всего семнадцать лет после смерти Боссюэ, а основы католицизма уже подвергались сомнению, церковнослужители унижались, аристократия осмеивалась. Что же до самой монархии, которая в сознании всех отождествлялась с родиной, то она объявлялась несовместимой с добродетелью.
И только один общественный институт вызывал у автора уважение — тот, президентом которого он сам являлся, парламент. Именно он, по мнению Монтескье, являлся гарантом всех свобод, тогда как в действительности он был всего лишь защитником собственных привилегий, купленных за наличные. То была фатальная ошибка, из которой родились многие заблуждения XVIII века.
Перед этими идеями, которые могли увлечь герцога Орлеанского в 1710 году, в 1721-м регент испытывал смятение. Его предшественники заклеймили бы если не автора, то саму книгу. Но ему была противна мысль употребить силу против разума. Он никогда не считал, что принц должен бороться с идеями. Был ли способ изменить ход событий?
Весной 1721 года во всей Европе — от Балтики до Мансанареса — жило лишь стремление к миру и спокойствию. Но стремление это наталкивалось на тенденции другого толка: на манию величия императора, на честолюбие испанского двора, на династические притязания Георга I, на одержимость русского царя…
И только один человек благодаря своей изобретательности, уму, дружеским связям и незаинтересованности страны, которую он представлял, казался всем способным примирить эти противоречия. И из всех столиц Европы протягивались руки к Дюбуа, как к ангелу мира.
У этого ангела две ипостаси: это был, с одной стороны, большой политик, искренне преданный своему делу, с другой, — выскочка, мечтающий только о кардинальской шапке и готовый на любые интриги ради этого.
Ловкий министр понимал, что спокойствию Европы угрожал теперь не Католический король, а неугомонный и вечно ненасытный император. Дюбуа так хорошо провел всю игру, что создал шедевр: тройной союз между Францией, Англией и Испанией, что обезоруживало Австрию.
Католический король еще раз отказался от всяких притязаний на французскую корону и получил обещание регента, что тот сделает все возможное, дабы Испания получила итальянские герцогства и Гибралтар. Собственноручно написанное Георгом I письмо подтверждало, что английский король гарантирует передачу Гибралтара Испании, как только парламент проявит бол ьшую уступчивость в данном вопросе.
На востоке Европы счастье тоже сопутствовало ангелу мира: он перехитрил, одного за другим, союзников русского царя. Помочь Швеции уже было нельзя, и она отдала России все балтийские провинции, но, по крайней мере, спасла свою независимость. Так после долгого перерыва Франция снова стала играть роль посредника между государствами.
И все это время Дюбуа старался смягчить Святой престол и получить кардинальскую шапку. Последние сохранившиеся от Лоу миллионы ушли на коллегию кардиналов, на родственников папы, на монсеньоров, на римскую аристократию, на бесчисленное количество князей церкви.
Слава европейского арбитра служила ему разменной монетой: короли Англии, Испании и Франции осаждали папу своими просьбами пойти навстречу желанию Дюбуа.
Увы! У папы была своя политика и свои амбиции: он был уже тяжело болен, но не хотел уйти в мир иной, не увидев триумфа своей буллы и возрождения папского владычества над маленькими государствами Италии. Для достижения этой двойной цели ему казалось предпочтительнее разжигать нетерпение епископа из Камбре, нежели удовлетворить это нетерпение.