«Вы забываетесь, месье, — ответил регент. — Но здесь не место для дискуссий. Я уступаю вам поле боя, но буду вынужден принять меры».
Регент и Дюбуа действовали хладнокровно и обдуманно. Арестовав маршала в приемной герцога Орлеанского, они дали ему возможность прийти в себя в замке Вильруа, а затем отправили доживать на покое в его губернаторство в Лионе.
Всех беспокоило, как поведет себя король. В первый вечер ребенок немного поплакал, почти не притронулся к ужину. Но утром он встал уже совершенно успокоенный. Теперь все должно было наладиться, и регент возблагодарил было небо, как разразилась непредвиденная гроза: пропал Флёри, верный своему обещанию покинуть двор одновременно с маршалом. Тут его величество разрыдался, и уже никто не мог его успокоить, министры растерялись, офицеры забегали… Куда запропастился этот Флёри? По счастью, он оказался близко, в Ламуаньоне. Одного слова его воспитанника оказалось достаточно, чтобы вернуть епископа обратно, и на небе снова засияло солнце.
Вильруа был заменен скромным и порядочным герцогом де Шаро. Политическим образованием короля занялся сам Дюбуа. Каждый день ученые мужи обучали юного монарха искусству управления государством, финансами, армией и дипломатии, после чего кардинал отвечал на вопросы венценосного ученика, а потом регент подводил итог дебатам, восхищая своего племянника блестящей и глубокой импровизацией.
Одолев Вильруа, державшего в своих руках воспитание короля, Дюбуа в значительной степени добился цели. Новая победа, свадьба мадемуазель де Божоле с инфантом доном Карлосом, будущим герцогом Пармским, должна была заставить регента удостоить кардинала высшей награды.
Уже давно король Англии убеждал регента, что лучший способ законным образом оградить свою власть — это назначить преданного первого министра. И наконец Филипп, все более и более неуверенный в своих силах, уступил. Его бывший наставник превратился в первого министра 22 августа, поднявшись таким образом на ту ступень, где ему оказывались почти королевские почести. Герцог Орлеанский оставил за собой только председательство в Советах и распоряжение общественными финансами.
Дюбуа чрезвычайно гордился своим всемогуществом, но бесконечные усилия подорвали его здоровье: старый механизм изнашивался с каждым днем. Костлявая была уже близко, готовилась отобрать у кардинала все блага, добытые такими трудами.
Одна мысль о том, что он может все потерять, доводила больного до полного безумия. Он стал похож на восточного тирана, готового обезглавить того, кто принесет ему дурную весть. Никто не осмеливался задавать кардиналу вопросы, и уж тем более принимать какие-либо решения без его ведома.
А чтобы доказать самому себе, что он по-прежнему — мозг королевства, единственный мотор, которым все приводится в движение, кардинал требовал все новых и новых должностей. Он стал вместо Дагессо хранителем печати, вместо Торси — суперинтендантом почты.
Вот в такой обстановке взошла заря 16 февраля 1723 года, когда король достиг совершенолетия. Заря эта должна была осветить начинающуюся революцию, а осветила комедию.
Регент в торжественной речи передал королю заботу о государстве, объявил его господином всему и всем и попросил подтвердить прерогативы первого министра и его собственные. Его величество не произносит ни звука, и это молчаливое согласие позволило правительственной машине продолжать свой курс. Зачитанное 22 февраля постановление учреждает якобы новый порядок вещей, но на самом деле в нем нет ничего нового.
Совет по регентству сменяется Королевским советом, в который вошли герцог Орлеанский, герцог Шартрский как первый принц крови, герцог Бурбонский, кардинал Дюбуа и Флёри.
Напрасно кардинал давал простор своему уму и воображению в надежде покорить Людовика XV. Доступ к королевскому сердцу, всегда открытый для Флёри и герцога Орлеанского, для Дюбуа оставался закрыт. Ребенок замыкался, несмотря на все красноречие кардинала, и в его молчании явственно ощущалась неприязнь. Ничего хорошего в будущем это не сулило!
Все ждали смерти кардинала. Дюбуа старался показать всем, что он прекрасно себя чувствует, садился на лошадь, объезжал окрестности, но развивавшаяся в его теле болезнь уже приговорила его к смерти.
Больной держался еще три месяца. Он избегал врачей, устраивал празднества. В начале августа герцог Орлеанский с великим огорчением узнал, что кардиналу была сделана срочная операция. Сначала все считали, что она прошла удачно, но скоро стали поступать совсем другие известия.