V
Наружность иногда обманчива бывает.
— Иди попроворнее, красная девица! — говорил дворецкий Милославского, Мироныч, Наталье, ведя её за руку по улице, к берегу Москвы-реки. — Нам ещё осталось пройти с полверсты. Боярин приказал привести тебя до рассвета, а гляди-ка, уж солнышко взошло. Ванька! Возьми её за другую руку, так ей полегче идти будет. Видишь, больно устала. А ты, Федька, ступай вперёд да посмотри, чтоб кто нашу лодку не увёл. Теперь уж скоро народ пойдёт по улицам.
Федька побежал вперёд.
— Оставь меня! — сказала Наталья другому слуге, который хотел взять её за руку. — Я могу ещё идти и без твоей помощи.
— Видишь, какая спесь напала! Не хочет и руки дать нашему брату, холопу. Не бойсь, матушка! Не замараю твоей белой ручки! А если бы и замарал, так завтра пошлют белье стирать или полы мыть, так руки-то вымоешь.
— Не ври пустого, Ванька! — закричал Мироныч. — Наталья будет ключница, а не прачка.
В это время послышался вдали голос плачущей женщины. Дувший с той стороны ветер ( приносил невнятные слова, из которых можно было только расслышать: «Голубушка ты моя! Наташа ты моя!» Наталья оглянулась и увидела бежавшую за нею мать. Из дома тётки Наталья ушла тихонько с присланными за нею от Милославского людьми; она не хотела прервать сна своей престарелой матери, проведшей всю ночь в слезах и в утомлении уснувшей перед самым рассветом. Бедная девушка хотела к ней броситься, но, удержанная Миронычем, лишилась чувств. В то же время и мать, потеряв последние силы, упала в изнеможении на землю, далеко не добежав до дочери.
— Провал бы взял эту старую ведьму! — проворчал Мироныч, стараясь поднять Наталью с земли. — Ах, Господи! Да она совсем не дышит! Уж не умерла ли? Коли вместо живой принесём к боярину покойницу, да он нас со света сгонит. Ахти, беда какая!
— Потащим её скорее, Мироныч! — сказал Ванька. — Вон кто-то едет в одноколке. Пожалуй, подумает, что мы её уходили!
— Что вы делаете тут, бездельники? — закричал Бурмистров, остановив на всём скаку свою лошадь.
— Не твоё дело, господин честной! — отвечал Мироныч. — Мы холопы боярина Милославского и знаем, что делаем. Бери её за ноги, Ванька. Потащим!
— Не тронь! — закричал Василий, соскочив с одноколки и выхватив из-за пояса пистолет.
Мироныч и Ванька остолбенели от страха и вытаращили глаза на Бурмистрова. Он подошёл к Наталье, взял её осторожно за руку и с состраданием глядел на её лицо, покрытое смертною бледностью, но всё ещё прелестное.
— Принеси скорее воды! — сказал он слуге.
— А где я возьму? Река не близко отсюда!
— Сейчас принеси, бездельник! — продолжал Василий, наведя на него пистолет.
— Аль сходить, Мироныч? — пробормотал Ванька, прыгнув в сторону от пистолета.
— Не ходи! — крикнул дворецкий, неожиданно бросясь на Бурмистрова и вырвав пистолет из руки его. — Слушаться всякого побродяги! Садись-ка в свою одноколку да поезжай, не оглядываясь! Не то самому пулю в лоб, разбойник! — С этими словами навёл он пистолет на Бурмистрова.
Выхватив из ножен саблю, Василий бросился на дерзкого холопа. Тот выстрелил. Пуля свистнула, задела слегка левое плечо Василья и впилась в деревянный столб забора, отделявшего обширный огород от улицы.
— Разбой! — завопил дворецкий, раненный ударом сабли в ногу, и повалился на землю.
— Разбой! — заревел Ванька, бросясь бежать и дрожащею рукою доставая стрелу из колчана.
В это самое время послышался вдали конский топот, и вскоре появились на улице, со стороны Москвы-реки, скачущие во весь опор объезжие и несколько решёточных приказчиков.
Бурмистров, бросив саблю, поднял на руки бесчувственную девушку, вскочил в одноколку, левою рукою обхватил Наталью и, прислонив её к плечу, правою схватил вожжи и полетел, как стрела, преследуемый криком «держи!». Из улицы в улицу, из переулка в переулок гнав без отдыха лошадь, он скрылся наконец из вида преследователей и остановился у ворот своего дома.
— А! Василий Петрович! — воскликнул Борисов, вскочив со скамьи, на которой сидел у калитки, нетерпеливо ожидая его возвращения.
— Отвори скорее ворота.
Борисов отворил и, пропустив на двор одноколку снова запер ворота.
— Ба, ба, ба! Да ты не один! Ах, Боже мой! Что это? Она без чувств?
— Помоги мне внести её в горницу.
Они внесли Наталью и положили на постель Бурмистрова. Долго не могли они привести её в чувство. Наконец она открыла глаза и с удивлением посмотрела вокруг себя.