— Во дворец! — закричали злодеи. — Ловите прочих изменников!
С этими словами толпа стрельцов, опустив копья, взбежала на Красное крыльцо и рассеялась по всему дворцу. Трепещущая царица, проливая слёзы, удалилась с сыном своим и царевичем Иоанном в Грановитую палату. Бояре, князь Григорий Григорьевич, сын его Андрей Ромодановские, подполковники Горюшкин и Дохтуров пали под ударами секир. В одной из комнат дворца скрывался стольник Фёдор Петрович Салтыков. Мятежники схватили его.
— Кто ты? — закричал один из стрельцов, приставя острие копья к его сердцу. — Молчишь? Отвечай же! Афанасий Нарышкин, что ли, ты? А! видно, язык не ворочается, — так вот тебе, собака!
Обливаясь кровью, Салтыков упал на пол.
— Боже милосердый! Сын мой! — воскликнул боярин Пётр Михайлович Салтыков, войдя в комнату и бросясь на окровавленный труп своего сына.
— Сын твой? — сказал заколовший его стрелец. — А я думал, что он Афанасий Нарышкин.
— Дал ты маху, Фомка! — сказал десятник, — кажись, в списке нет Салтыковых. Дай-ка справлюсь.
С этими словами вытащил он из-за кушака список и начал читать по складам.
— Так и есть. Сына-то нет, а батюшка тут. Приколи его! Вишь, больно вопит по сыне: жаль бедного!
Рыдающий старец, обнимая убитого сына, ничего не слыхал из разговора стрельцов. Удар секиры, разрубивший ему голову, прекратил его страдания.
— Нам ещё есть над кем поработать! — сказал десятник, заткнув за кушак список. — Осталось ещё довольно изменников. Пойдём, ошарим все другие комнаты: не попадутся ли нам Иван да Афанасий Нарышкины. За их головы цена-то подороже, чем за все прочие, положена.
Переходя из комнаты в комнату и встречаясь почти в каждой с другими стрельцами, искавшими своих жертв, десятник увидел наконец спрятавшегося под столом придворного карлика, который, скорчась от страха, прижался к самой стене.
— Эй, ты, кукла! не знаешь ли, где Иван и Афанасий Нарышкины?
— А что дашь, если скажу? — сказал карлик, с притворной смелостию выступя из-под стола.
— Да вот дам тебе раза секирой по макушке.
— Ну-тка дай! Меня-то ничем не убьёшь и не заколешь, а тебя самого скорчит в три дуги. Разве ты не знаешь, что все карлики — колдуны?
— Ах ты, чучело! похож ли ты на колдуна? Вот я тебя угомоню!
— Ну, попробуй! Ударь меня не только секирой, хоть щелчком; тебя разом скорчит.
Стрелец хотел ударить карлика кулаком по голове, но вдруг кулак его разогнулся, и он потрепал колдуна-самозванца по плечу.
— Ты, как Я вижу, мал да удал! Ну, что ссориться с тобою!
— Ага, струсил! Вот так-то лучше!
— И вестимо лучше! Если ты в самом деле колдун, так знаешь всю подноготную и, верно, укажешь нам, куда запрятались эти изменники? А не укажешь, так я не побоюсь твоего колдовства: велю пришибить, похороним, да кол осиновый вколотим в спину. Не бойсь, будешь лежать смирнёхонько! Говори же, где Нарышкины?
— Иван близко от вас, чуть ли не в этой комнате. Только вам не найти его. Найдут его другие. А Афанасий спрятался в дворцовой церкви Воскресенья на Сенях.
— Пойдём туда! Если ты нас обманул, так осинового кола тебе не миновать! А откуда ты родом, как твоё прозвание и давно ли попал в придворные? — спросил десятник карлика.
— Родился я неподалёку от Москвы, зовут меня Фомою Хомяком, а в придворные карлики при царице определил меня брат её, Афанасий Кириллович.
— Тот самый, который теперь спрятался в церкви?
— Да.
— Не жил ли ты прежде в здешней богадельне? — спросил один из стрельцов. — Я тебя, кажись, там видал.
— Жил, — отвечал карлик.
— Где ж ты колдовству-то обучился, — продолжал стрелец, — неужто в богадельне?
— Колдовству меня обучил покойный дед мой, а в богадельню я вступил только для того, чтобы позабавиться. В две недели я пораспугал там всех: и хромые, и безрукие, и слепые — все разбежались. То-то уж мне сделалось просторно. Хожу, бывало, из горницы в горницу один-одинёхонек да посвистываю. Раз царица с Афанасием Кирилловичем приехала осмотреть богадельню. Он увидел меня и смекнул: на что-де такому малому человеку одному этакой большой дом? «Хочешь ли ты в придворные?» — спросил он меня. «Хочу», — отвечал я. На другой день он приехал за мною, увёл во дворец, — и с тех пор служу я при комнатах царицы.
— Не ложь, так правда! — сказал стрелец. — Моя тётка живёт лет с тридцать в богадельне, а ни один колдун оттуда её ещё не выживал. Она мне рассказывала, что царица взяла тебя к себе по просьбе Афанасья Нарышкина, сжалясь над твоим убожеством.