Поскольку Регина недавно появилась при дворе, ей ещё не приходилось участвовать в подобных шествиях. Она бы и сейчас с удовольствием отсиделась дома, но Филипп с Екатериной-Марией встали насмерть.
— Будьте благоразумны, — безуспешно взывал к её рассудку де Лорж, — вы и так уже скоро навлечёте на себя гнев короля тем, что ведёте себя, как неисправимая еретичка. Вы думаете, святая инквизиция с подачи королевы-матери до вас не дотянется? Разложить костёр и поднести к нему факел — дело нехитрое. Не дразните гусей, графиня. Неужели так сложно хотя бы два раза в неделю проснуться пораньше и пойти к мессе?
— Ангел мой, граф на этот раз говорит разумные слова. Вам стоит быть осторожнее. Есть вещи, существование которых нужно принимать безоговорочно. Не всегда вас будет защищать ваша красота и громкое имя брата — может так случиться, что всё это обернётся против вас, — поддержал Филиппа Шарль Майенн.
Регина демонстративно зажала ладонями уши, но не тут то было — герцогиня хлестко ударила сложенными перчатками её по рукам и зашипела на всю улицу:
— Ничего не случится с твоей бархатной кожей, если её пару раз оцарапает плётка, и с твоими нежными ножками не произойдёт ничего страшного, если ты пройдешь босиком две-три улицы. А завтра утром ты как миленькая встанешь, оденешься поскромнее и пойдёшь в церковь вместе со мной. С тебя не убудет, если ты исповедуешься, и духовник тебя не съест. Ну, разве что соблазнит, так тем лучше для тебя. Я могу обеспечить тебе весьма искусного в амурных делах аббата. Что бы там не вбила ты себе в голову, незачем понапрасну злить короля, а святую церковь и подавно. Ты меня поняла?
Графиня тяжёло вздохнула, но возражать не решилась. Екатерина-Мария была права, впрочем, как всегда. Регине оставалось только смириться с неизбежным и примерить маску истовой католички.
Юная графиня вернулась домой в полном изнеможении и прескверном расположении духа только на утро следующего дня в сопровождении бледных де Лоржа и Майенна, когда вся прислуга была поставлена на уши встревоженной Франсуазой, а юные пажи сбились с ног, разыскивая по всему городу свою госпожу.
— О, госпожа Беназет, — уверяли её вернувшиеся с площади Николетта и Марианна, — мы собственными глазами видели госпожу графиню. Король устроил покаянное шествие по главным улицам. Там столько много знатных дам в красивых нарядах и молодых кавалеров. Они бьют себя плётками, поют молитвы, падают на колени и молят Господа о спасении.
— Две безмозглых курицы! Вместо того, чтобы искать хозяйку, вы пялили зенки на молодых дворян, а эту историю сочинили уже по дороге. Так я вам и поверила! Чтобы моя беспутная голубка приняла участие в этом балагане!
— Вот святой истинный крест, госпожа Беназет! Их сиятельство тоже там были!
— И охаживала себя плёткой, и ползла в новом платье на коленях по грязной площади? Да я скорее поверю в то, что бесплодная блудница Наваррская родила наследника своему мужу, чем в то, что моя девочка молится рядом с королём. Уж чего-чего, а благочестия в ней, увы, меньше, чем у тебя, Марианна, ума.
— Но весь двор там был! Я столько знати в жизни не видела! Дамы своими подолами всю улицу вымели, и наша госпожа среди них была, — стояла на своём упрямая Марианна.
— Как она могла там оказаться, если с утра уехала верхом вместе с герцогиней де Монпасье и графом де Лоржем?
— Вот-вот, и они там тоже были!
— А Деву Марию ты среди них, случаем, не видела?
— Их сиятельство вернулись! — прервал их спор старый дворецкий.
Франсуаза выбежала к дверям и опешила: к её величайшему изумлению чертыхавшуюся Регину буквально вытаскивал из портшеза герцог Майенн, а Филипп тем временем рассказывал подъехавшему Бертрану о том, как им пришлось участвовать в новой безумной затее короля. Мало того, что они почти полгорода обошли пешком, усердно бичуя себя, так ещё и пришлось на коленях ползти едва не через весь Ситэ, в результате чего от роскошного нового наряда Регины остались пыльные, грязные лохмотья. А потом все они три часа кряду отстояли молебне, заказанном кающимся королем. Дальше началось что-то уж совсем невразумительное: Генрих собрал всех в Лувре и понеслось. Припадки благочестия сменялись требованием зажечь все свечи, играть музыку, танцевать и пить вино, потом ни с того ни с сего король вновь звал своего духовника и клеймил всех закоренелыми грешниками и вавилонскими блудницами. Регина окончательно укрепилась в своем мнении о том, что династия Валуа увенчалась безумным выродком-содомитом.
— Ну, всё. После такого благочестивого дня можно грешить неделю, не боясь потом гореть в геене. Как вы смотрите на то, чтобы согрешить сегодня в полночь, прекрасная мадонна улицы Гренель? — игриво шепнул на ухо Регине Майенн, но вместо ответа получил лишь бешеный взгляд де Лоржа.
— О, господа, я слишком устала, чтобы кокетничать с вами и вмешиваться в ваши вечные ссоры. Можете сто раз поубивать друг друга на дуэли, только оставьте меня сегодня в покое — я хочу спать! — капризным голосом затребовала графиня, едва лишь оба ее поклонника притронулись к шпагам.
Филипп и Шарль тут же рассыпались в извинениях, но госпожа Беназет взашей вытолкала их за дверь, велев не забивать голову своими глупостями юной графине. У Регины хватило сил только на то, чтобы подняться в свою комнату и провалиться в глубокий сон. Она проспала до вечера, а открыв глаза, обнаружила у своей постели две корзины цветов: белые лилии — от Филиппа и кроваво-красные розы — от Майенна, и скромный букет маргариток от неизвестного воздыхателя. Цветы были оставлены у дверей дома, и Франсуаза с гордым видом покрасовалась с ними на крыльце (пусть соседки умрут от зависти, глядя, какие букеты получает её любимица) и принесла их в спальню графини. К цветам прилагались и более красноречивые подарки. Филипп, любящий сюрпризы, преподнес ей сделанное на заказ в Венеции, у самого Джунты, издание Вийона — ин-фолио, в переплёте из серебристого бархата, инкрустированном жемчугом и маленькими бриллиантами. Наверное, это было самое роскошное издание лучшего поэта Парижа, которое только можно было себе представить. Маро, пожалуй, был бы доволен, увидев его. Регина замерла от восторга и несколько минут заворожено гладила пальцами дивный переплёт и только потом осмелилась наугад раскрыть книгу. В глаза ей сразу бросились строки:
— Кто это? — Я. — Не понимаю, кто ты?
— Твоя душа. Я не могла стерпеть.
Подумай над собою. — Неохота.
— Взгляни — подобно псу, — где хлеб, где плеть,
Не можешь ты ни жить, ни умереть.
— А отчего? — Тебя безумье охватило.
— Что хочешь ты? — Найди былые силы.
Опомнись, изменись. — Я изменюсь.
— Когда? — Когда-нибудь. — Коль так, мой милый,
Я промолчу. — А я, я обойдусь.
Она долго вглядывалась в горькие строки, словно пытаясь что-то прочесть между ними, какой-то ответ, потом устало вздохнула и вернулась к подарку Майенна. Нескромный Шарль не мог уступить своему сопернику и преподнёс нить чёрного жемчуга редкостной величины ценой в небольшое состояние. Из-за этих-то подарков и пострадали две личных белошвейки Регины, которым пришлось трудиться всю ночь, отделывая жемчужно-серое бархатное платье графини чёрным кружевом и вышивкой чёрным шелком, чтобы на следующий день графиня смогла покрасоваться с жемчужной нитью в волосах.